Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Categories:

Тезисы конференции

1-е Патристические чтения
«Святые отцы в контексте современной философии и культуры»
23-24 января 2006 г.


Основные темы чтений
– Становление христианского учения в трудах святых отцов.
– Святоотеческая антропология и ее отражения в культуре.
– Патристическое наследие в контексте истории западноевропейской философии.
– Влияние святоотеческой мысли на русскую философию XIX – начала XX века.

23 января 2006 г. Русская христианская гуманитарная академия
Наб. р. Фонтанки, 15, 5 эт. Актовый зал

11.00 – 14.00
Открытие: Проректор РХГА по научной работе Д.В. Шмонин
Приветственное слово президента фонда «Диалог культур» Ю.А. Ромашева

Доклады
И. И. Авксентьевский Василий Великий и толкование «Шестоднева»
Г.И. Беневич. Учение об ипостаси перед лицом современной философии.
И. И. Евлампиев Святоотеческое наследие в концепциях русских философов начала ХХ века (Н.Бердяев, Л. Карсавин, И. Ильин)
А. А. Клестов Св. Бернар и интеллектуальный ренессанс XII века
К. В. Преображенская Богословие святых отцов в творчестве В. Н. Лосского

Перерыв 14.00 15.00

Продолжение работы 15.00 – 18.00
Выступление ректора РХГА Д.К.Бурлаки Святоотеческая концепция и образовательная традиция РХГА
о. Григорий Лурье Концепция волевого акта у преп. Максима Исповедника в свете новейших психиатрических теорий
о. Вениамин Новик Антропология Григория Нисского
М. С. Уваров Августин Блаженный и философия исповеди
Д. Ю. Дорофеев Исихия восточного христианства и философия языка Л. Витгенштейна и М. Хайдеггера
Н. Х. Орлова «Похвала праведному Аврааму» (Григорий Нисский и Серен Кьеркегор)

24 января 2006 г. Фонд «Диалог культур»
(в помещении Римско-католического храма Святейшего Сердца Иисуса)
ул. Бабушкина, 57
16.00-21.00
Выступление председателя правления Фонда РХГА о. Фьоренци Реати и члена правления Фонда о. Вениамина Новика Итоги работы чтений и перспективы патристических исследований.
Круглый стол. Культурная программа: Художественная выставка и выступление хоровых капелл


Аннотации докладов

Д. Ю. Дорофеев
к. филос. н., доцент каф. философии Санкт-Петербургского государственного университета телекоммуникаций им. проф. М.А. Бонч-Бруевича

ИСИХИЙЯ РАННЕГО ХРИСТИАНСТВА
И ФИЛОСОФИЯ ЯЗЫКА ВИТГЕНШТЕЙНА И ХАЙДЕГГЕРА

Совершенно неправомочно связывать исходные установки и основания исихазма исключительно с известным византийским движением 14 в. Сам св. Григорий Палама видел своей наиболее важной задачей, побудившей его отказаться от покойного монашеского жития в пользу бурных религиозных и общественно-политических дебатов, в том, чтобы оживить значительно закостеневшую христианскую Традицию, уходящую к опыту Отцов Церкви (например, Макария Египетского), в сфере отношений Бога и человека. Действительно, опыт исихийи как сосредоточенного самоуглубления в тишине или повторении единообразно звучащей молитвы является привычной и одновременно мистически откровенной практикой для, скажем, египетских пустынников или аскетов раннего христианства, позволяющий им переживать непосредственное присутствие Бога и единение с Ним. Несмотря на закрепившееся мнение о том, что мистический опыт невыразим, не следует считать, что он никак не связан с языком. Напротив, молитва именно в качестве пронизывающей и преображающей человеческий дух практики, а не формально-знакового именующего голос-ования, собирая человека в себе, открывает его навстречу Богу, навстречу приятия божественной благодати. Конечно, христианская молитва – это особая языковая энергия, связанная с подлинно личным общением, которое, собственно, только и возможно между человеком и Богом, и если Бог всегда готов к нему, то человек должен еще подвести себя к ней. Но ее не следует отождествлять с, например, отношением к языку как к тайному коду в иудаизме (известно, что в Каббале имя Бога зашифровано в текстах Ветхого Завета). Молитва обращается к трансцендентно несказуемому и, более того, в ней человек приобщается Ему. Именно язык молитвенновопрошающих слов подводит человека к умолканию, а может – он как раз в нем и умолкает. Можно сказать, что молящийся, начав говорить, надеется на обволакивание языка молчанием, которое в свою очередь есть непременное условия состоявшегося голоса молитвы. Очень характерно, что как раз в восточном христианстве такое основополагающее значение приобретает молитвенная исихийя: ведь молитва это конкретное обращение к Богу как к личности, абсолютной личности, а ведь в восточном христианстве при понимании Троицы исходят из личностных ипостасей, а не из неопределенной божественной природы, как в западном христианстве, к которой не обращаются – в ней только растворяются. Поэтому молчание здесь тоже сообщение, оно полно голоса, оно вещее, ведь Бога нельзя назвать или определить, его можно выявить в обнаруживаемом в языке молчании.
Такая исихастская взаимосоотнесенность голоса и молчания в языке как подступе к трансцендентному с очевидностью обнаруживается и в современной философии 20 века, прежде всего у Витгенштейна и Хайдеггера. Предельные вопросы философии уже не могли ставиться в традиционных метафизических горизонтах и обращение к языку было неизбежным. Можно говорить, конечно, что на смену антропологическому повороту пришел поворот лингвистический только затем, чтобы спасти претензии философии на владение истиной после последовательной дискредитации Бога и человека, как это делает Рорти (и, надо признаться, в его словах много правды), но, по-моему, стоит говорить о появившейся в начале прошлого века особой чувствительности к языку как к полю философских вопрошаний. Витгенштейн пишет, что «человек имеет влечение наскакивать на границы языка»; здесь тема человеческой конечности фундируется темой соотнесенности с трансцендентным. Невыразимое трансцендентное зовет человека говорить, чтобы, непосредственно соприкоснувшись с ним, умолкнуть (это руководящая линия витгенштейновского «Трактата»); но это именно говорящее молчание. Язык подводит к молчанию не как к своему противнику, а как к своей основе. Язык в своей предельности не средство тематизирования, он вообще не средство и не форма объективации (хотя он именно так зачастую используется в повседневности), он – на границе с предельным, а. как и всякая граница, он одной своей стороной говорит, а другой молчит, но обе они неразрывны друг от друга. У Хайдеггера в докладе «Что такое метафизика?» именно в этом предельном опыте человек испытывает ужас, вскрывая безосновное Ничто сущего в целом. Уже после «поворота» Хайдеггер развертывает тему проявление бытия в языке – мерно (чуть перефразируя Гераклита) умолкающее говорящего и говорящее умолкающего. Уметь, вслушиваясь в язык, слышать бытие можно только умея молчать, а не отдаваясь таким модусам неподлинности, как толки, любопытство, сплетни, словесное перемалывания, о чем отдельно говорится в «Бытии и времени». Только язык вскрывает предельность сущего – бытие и только тот же язык не позволяет тематизировать бытие как сущее, задействуя онтологические возможности умолкания. Именно эта языковая неоднородность, или гетерогенность, столь пронзительно явственно проявляющаяся в великой поэзии, позволяет человека быть одновременно в и вне мира, в своем «бытии в мире» быть открытым опыту предельной пограничности.


И. И. Евлампиев
д. филос. н., профессор кафедры философии и культурологии
Республиканского гуманитарного института (ИППК) при СПбГУ

СВЯТООТЕЧЕСКОЕ НАСЛЕДИЕ В КОНЦЕПЦИЯХ РУССКИХ ФИЛОСОФОВ
ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX – НАЧАЛА ХХ ВЕКА

Как самостоятельная область культуры философия в России родилась только в XVIII в., и связано было столь позднее ее рождение с тем, что очень долго господствующую роль в формировании национального мировоззрения играли православие и православная церковь. Хотя русское православие в некоторых своих элементах существенно отклонялось от своего греко-византийского прототипа (это было связано с внедрением в русскую веру языческих элементов), все же главный вектор мировоззренческих исканий в Древней Руси, особенно в рамках письменной культуры лежал в византийской традиции, определялся византийским богословием (отметим, что в мировоззрении русской иконописи можно найти гораздо больше новаций).
Процесс формирования собственно философии в XVIII в. был связан с противоположным вектором влияний. Резкое изменение культурной ориентации России с Византии на Западную Европу в эпоху петровских реформ привело к радикальной секуляризации культуры, что в конечном счете и привело к появлению философии, как недогматической и нецерковной формы мировоззрения. Однако при этом русская философия сумела найти свой собственный путь, не похожий на путь западной мысли, и сохранить свою оригинальность; произошло это благодаря тому, что она не разорвала связей с православием и благодаря этому сумела соединить рационализм западной философской мысли с мистическим отношением к бытию, характерным для мировоззрения отцов церкви и всего восточного христианства. В связи с этим нужно отметить еще один факт, чрезвычайно важный для понимания закономерностей развития русской философии. Несмотря на то, что в XVIII—XIX вв. она активно заимствовала идеи и концепции из западной классической традиции, все же особенно большое влияние на ее развитие имели те западные философы, которые органично преломили в своем творчестве традицию восточнохристианского мистицизма — от Мейстера Экхарта и Николая Кузанского до Шеллинга.
Все более или менее значимые моменты в недолгой истории русской философии связаны с новыми попытками указанного синтеза западного рационализма и восточнохристианского мистицизма. В движении славянофилов, которое часто рассматривают как первую по-настоящему самобытную школу русской философии, мы находим именно такое сочетание двух мировоззренческих традиций. Несмотря на то, что наиболее яркая тема в философских размышлениях славянофилов — это резкое противопоставление восточной, православной традиции в мировоззрении и культуре и западного рационализма, попытка более конкретной и точной разработки своих философских воззрений неизбежно вела славянофилов к заимствованиям из той же самой, критикуемой ими традиции. Особенно наглядно это проявилось у И. Киреевского, который в программной статье «О необходимости и возможности новых начал для философии» в качестве основы для новой философии, преодолевающей западный рационализм, называет философию Шеллинга.
Философы «серебряного века» русской культуры, периода наивысшего расцвета русской философской мысли продолжили движение в том же самом направлении. Хотя большинство из них равнялось на лучшие достижения западной философской мысли (помимо Шеллинга здесь можно назвать Шопенгауэра, Н. Гартмана, Ф. Ницше, А. Бергсона), они по-прежнему «подправляли» характерный для западных мыслителей рационализм с помощью философского мистицизма, непосредственно восходящего к учению отцов церкви. Особенно органично и оригинально соединение двух традиций выглядит в философских системах С. Франка, Н. Бердяева, Л. Карсавина, а также в позднем творчестве И. Ильина.

(продолжение следует)
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments