Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Categories:

та же статья


Если из того «состояния», которым является гноми, совершается какое-либо действие, то это действие (то есть само его совершение, само действование) называется произволением.
Произволение — это то, что производит поступки, формируемые «интенцией» в смысле Мэя, или, в более близкой нам терминологии, не «интенцией», а определенным «катексисом» базовых влечений.
Катексис базовых влечений, «гноми» в смысле Максима, формируется как некое расположение внутри Я, и его субъектом (активным или пассивным — другой вопрос) является Эго.
С этого места мы можем перейти к сопоставлению максимовой антропологии с психологическими теориями ХХ века.

2. Подходы к психотерапии: духовный и душевный

Целью медицины, не исключая и психотерапию, является избавление человека от страданий, и это совершенно безотносительно к тому, что ему полезно духовно. А целью духовного врачевания, аскетики, является избавление человека от духовного вреда (и если страданий — то, главным образом, вечных, а не временных), — и это совершенно безотносительно к тому, избавится ли он при этом от страданий физических, которые могут быть как телесными, так и душевными.
У духовного и медицинского лечения разные цели и разные средства, однако, они не могут не быть связаны между собой. Областью их пересечения как раз и является сам человек, чьи душевные и телесные страдания или, наоборот, исцеление могут посылаться для того, чтобы дать ему повод задуматься о душе. Не входя сейчас глубоко в эту проблематику, констатируем лишь, что области применения аскетики, с одной стороны, и психотерапии, с другой, при всем их различии, все-таки весьма связаны.
И, прежде всего, они связаны через человеческую свободную волю — не столько через сознание или бессознательное человека, сколько именно через то, как он может реализовать и как реализует в действительности свою свободу.
Поэтому понятие свободы воли является, некоторого рода, «общим знаменателем», к которому сводятся — хотя и по-разному — психотерапия и аскетика.
Исходя из этого, позволим себе провести некоторые параллели, и начнем с наиболее известного и очевидного.
Максимовы «хотение» и «рассуждение», субъектом которых является, разумеется, Эго, принадлежат, собственно, тому, что Фрейд в 1923 г. (в работе «Я и Оно») назвал трехчастной структурой (Ego—Super Ego—Id).
Просматривается очевидная параллель между понятием Супер-Эго и тем, что у Максима и в аскетике называется «рассуждение». Супер-Эго как раз и занимается отбором приемлемых вариантов из всего того, что предлагается «хотением». Всё остальное отвергается (как вариант, перерабатывается до чего-то приемлемого) или вытесняется.
Всё вытесняемое становится содержанием Ид.
Фрейд определил цель психоанализа как обратное превращение Ид в Эго, то есть осознание того, что человек не мог осознать.
Это, конечно, разительное совпадение психоанализа с традиционной христианской аскетикой (со всем этим анализом страстей в духе теорий Евагрия; они все тоже могут быть переписаны на языке психоаналитических «защитных реакций»). Его заметили почти сразу, едва ли не до войны. Разумеется, заметившие — либеральные парижские богословы, особенно более молодой из них П. Евдокимов (1901—1970) . Но это только потому, что более традиционные православные люди тогда не то что Фрейда, а даже и святоотеческой литературы читали слишком мало: на дворе все еще была — хотя уже завершалась — эпоха кризиса православного богословского образования .
С христианской точки зрения можно более решительно, чем Фрейд, утверждать, что Ид является паразитарным образованием. Ведь для христианства хороши не все средства психологической адаптации, а только некоторые, и потому механизмы психологической защиты, основанные на механизме вытеснения, христианству не помогают, а мешают.
Но и тут нельзя заходить слишком далеко.
Христианская молитва к Богу «даруй ми зрети моя прегрешения» предполагает, что даже и согрешения должны узнаваться своевременно, а вовсе не все сразу. Нельзя стремиться самим или с помощью бесов увидеть свои прегрешения с большей полнотой, чем это дарует Бог. Полнота достигается постепенно, а ее преждевременное достижение приведет к отчаянию (для чего бесы, согласно христианским аскетическим представлениям, иногда помогают увидеть не только наши мнимые, но и наши реальные грехи).
Поэтому некий буфер неосознаваемого греховного (но не обязательно именно греховного, а и вообще всякого непереносимого для нас) содержания нашему Эго необходим. Христианская аскетическая теория довольно точно описала, что внутри этого буфера происходит, но, насколько я понимаю, не придумывала для него особенного названия, которое можно было бы поставить в прямое соответствие с Ид.
«Тление произволения», о котором говорит Максим, всегда происходит из хотения и рассуждения. Грех определяется как погрешность рассуждения («патология Супер-Эго», хотя бы кратковременная), которая ведет к порче гноми и самого произволения.
Это, примерно, та же область патологий, которой смог успешно заниматься Фрейд. То есть область патологий трехчастной структуры.
На практике мы и видим, что неврозы и то, что люди склонны оценивать как распущенность, идут рука об руку. Но это все равно не повод говорить, будто неврозов не бывает, а всё одна распущенность. Именно так в XIX в. смотрели на истерию, пока не пришел Шарко — между прочим, учитель Фрейда — и не выбил этот стул из-под викторианской педагогики.
Всякая терапия неврозов есть, в той или иной степени, педагогика, то есть воспитание.
Если же подойти к этой области по-христиански, то получится область для применения аскетики в ее классическом смысле.
Ведь и аскетические советы иногда включают обыкновенные терапевтические компоненты для невротиков. Вот, например, в поучениях Варсонофия и Иоанна (самое начало V века), вопросы 430—435 (обсессивно-компульсивный невроз), 439 (психастения).
Но ни Фрейд, ни христианская аскетика не говорят эксплицитно о патологиях Я.
В терминах Максима Исповедника, это бы означало обсудить возможность тления не собственно произволения, а самой фелимы (еще не «катектированной», но, разумеется, в отдельных человеческих ипостасях).
Теоретически понятно, что такая возможность есть: всё вообще человеческое и даже вообще тварное стало тленным.
Но такое тление фелимы, в отличие от собственно тления произволения, мало чем отличается от других болезней, слабоумия, например.
Внешне тление фелимы, характеризующее психозы и пограничные расстройства, все равно будет выглядеть как тление произволения. Но это такое тление, которое происходит как бы с другой стороны — по отношению к тому тлению, которым является грех (то есть не со стороны рассуждения, а со стороны фелимы).
Эффективность методов христианской аскетики в области терапии неврозов, равно как и сходство ее методов с классическим психоанализом, ни для кого не секрет. Но святоотеческая антропология в изложении Максима Исповедника простирается и на более глубокие области психологии, куда классический психоанализ заглянуть не смог. Им мы бы и хотели уделить преимущественное внимание.

3. Понятие личностного расстройства как патологии Я (Self)

Перед Второй Мировой войной кризис психоанализа был очевиден для всех. Наиболее очевиден он был в том, что психоанализу категорически не поддавалась шизофрения. Не поддавались психоаналитическому лечению также и некоторые не столь тяжелые заболевания, но «красной тряпкой» для того, чтобы дразнить психоаналитиков, служила шизофрения.
В результате новая теория психоанализа была создана. Правда, для лечения шизофрении и она оказалась столь же неэффективной , сколь и психоаналитические теории «первого поколения», но зато она позволила увидеть с теоретической стороны особую область психических заболеваний. Когда-то эту область, вслед за описавшим ее клиницистически Э. Крепелином , называли областью психопатий, а, начиная с 1950-х гг., называют обычно областью пограничных расстройств личности (borderline personality disorders), так как термин «психопатия» утратил сколько-нибудь отчетливый диагностический смысл .
Основной сдвиг в сторону углубления представлений о личности по сравнению с психоанализом Фрейда был совершен в школе Мелании Кляйн, находившейся в жесткой оппозицией со школой классического психоанализа, представленной в те же годы Анной Фрейд. Обе школы из-за политической обстановки 1930-х годов были вынуждены перебазироваться в Англию, где их поляризация вызвала к жизни еще и так называемую middle school (т. е. «среднюю» школу между Анной Фрейд и Меланией Кляйн), где лидировали дипломатичные мужчины, также много содействовавшие развитию интересующих нас теорий (в частности, Д. Винникотт).
Но, повторим, базовые положения новой школы были сформулированы Меланией Кляйн .
Кляйн шла, быть может, даже слишком последовательно по главнейшим «динамическим» заветам Фрейда: всё объяснять через «динамическую» картину, т.е. патологиями детства. Ее особый упор только на один первый год жизни, сохраняющийся едва ли не до сих пор внутри основанной ею психоаналитической традиции, — возможно, излишний. Наиболее видный современный теоретик в этой области, Отто Кернберг, предпочитает говорить не об одном годе, а о целых пяти, да и то это лишь минимум. Но суть открытий Мелании Кляйн и ее школы не в этом, то есть не в точности хронологии ранних этапов формирования психики.
Суть в том, что она описала как качественно особую стадию «доэдипову» — когда еще не сформирован Эдипов комплекс и та самая трехчастная структура, в которой он живет и побеждает. Этой стадии соответствуют свои собственные расстройства психики, к которым, правда, не удалось отнести шизофрению (по крайней мере, в ее классических проявлениях).
Эти расстройства грубо соответствовали тому, что клиницисты описывали как промежуточные, но качественно особые болезни между тяжелыми психическими расстройствами и всякой «малой психиатрией» (неврозами), то есть как раз тому, что позднее стали называть пограничными расстройствами.
С клиническими подтверждениями кляйнианских теорий приходилось туго, но они были, хотя и не столь убедительные, как в случае фрейдовских неврозов. Насколько туго — можно убедиться, например, из статьи Винникотта «Ненависть в контрпереносе» . О том, насколько — уже в кляйнианском психоанализе — стали отличаться пациенты и методы, еще лучше почитать в более новой статье (теоретически там нет ничего, особенно выходящего за рамки Кляйн и Винникотта) К. Ревере .
Это не каждый захочет возиться. Очень часто (во всем мире) таких пациентов лечат как невротиков или как психотиков, получают (в лучшем случае) какой-то относительный результат, и на этом успокаиваются. При суицидальном поведении на таких пациентов, особенно если на фоне подросткового возраста, смотрят (тут я употреблю эвфемизм) «философски». Часто врачи про себя думают, что такие пациенты — просто очень плохие люди, которым и не следует помогать (этого, конечно, нельзя прочитать ни в одной, я полагаю, публикации, но мне известно из личного общения, причем, можно сказать, кое с кем из корифеев нашей психиатрии). Тут, заметим, решение из области аскетики: что мы считаем, а что не считаем болезнью. Когда на фоне пограничного расстройства проявляется антисоциальное поведение, то возникают еще и юридические проблемы определения вины, вменяемости и т.д.
В методах работы с пограничными пациентами самое резкое отличие от обычного психоанализа в значении контрпереноса. Он превращается (особенно подробно об этом написал уже в наше время Кернберг, но тут он развивал мысли кляйнианцев) еще и в главное (или, уж точно, одно из главных) диагностических средств. Ведь эти пациенты уже недоступны для нормального диалога, обращенного к их сознанию: они будут понимать все слова (бреда и т.п. у них нет, поэтому почему бы им и не понять значения слов), но вкладывать в любой обращенный к ним мессидж они будут что-то совсем свое (т.е. именно то, что и должен понять врач).
Теоретическим итогом кляйнианского психоанализа стало, примерно, следующее: изысканная архитектура фрейдовской постройки из трех частей (Эго—Супер-Эго—Ид) сама уже базируется на некотором довольно сложно устроенном фундаменте. Если он поврежден, то возникают всякие разрушения трехчастной структуры, вплоть до полного ее разрушения (или невозможности развития).
Повреждения этого фундамента могут быть — опять выражусь метафорически — как внутренними, так и внешними, причем, внешних не может быть без внутренних.
То, что я тут метафорические назвал «внешними повреждениями» фундамента личности — это нарушения тестирования реальности, то есть понимания границы между Я и не-Я. Характерные формы такого нарушения — бред, галлюцинации и псевдо-галлюцинации. Нарушение тестирования реальности, когда они происходят систематически, а не в качестве единичных («микропсихотических») эпиздов, служат диагностическими признаками психотических расстройств. Но мы будем говорить о пограничных расстройствах, когда таких нарушений не бывает (совсем не бывает или почти совсем не бывает).
При пограничных расстройствах нарушения происходят только в том, что я тут назвал «внутренними повреждениями» фундамента личности. Это так называемые патологии Self.
Self («Я» или «самость» как отличное от Ego; у Фрейда в его понятии Ich = Ego это значение не вычленялось) — это и есть ближайшая окрестность центра личности, того (теперь уже переосмысленного) понятия Эго, которое и является субъектом всех личностных проявлений.
В рамках фрейдовской трехчастной структуры можно говорить о том, что ее средний член — Ich — усложняется, сам обретая теперь довольно сложную структуру: центральное ядро — Эго, и его периферия — Я (Self).
Если считать, что Эго — это то, что про себя говорит «я», то Я — это то, о чем «я» может сказать «моё», «мое Я». Надо признать, что определение Эго в современной теории не избегает некоторой (изрядной) апофатичности (тем более, что оно еще и определяется в противопоставлении развивающимся на его же основе Супер-Эго и Ид). Но я бы не сказал, что это плохо. Для меня это признак движения в правильном направлении.
Кроме того, Я оказывается главным ответственным за благоустройство территории вокруг здания — того, что Якобсон еще включала в понятие Self , а что Кернберг предложил из понятия Я исключить и называть характером.
Характером называется совокупность постоянных паттернов поведения (а по-русски — набор привычек), не являющихся врожденными и формирующимися в процессе воспитания и вообще развития личности. При этом определяющее влияние на процесс формирования характера оказывает Я. Это главный архитектор будущего характера. Как всякому архитектору, будь он хоть десять раз главным, ему подчиняется в характере далеко не всё. И даже напротив: через изменения характера удается влиять на структуру Я, хотя это и с немалым трудом.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments