Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Category:

Παλαμικά post-palamitica

на Благовещение со мной произошел следующий казус: по некоей случайной ассоциации я стал перечитывать собственное Послесловие к Мейендорфу, причем, впервые в жизни -- он-лайн. (мне часто легче читать тексты он-лайн, чем искать в своей комнате бумажные издания, даже если они совсем рядом). это Послесловие (почти) полностью я так не перечитывал уже лет около 9 -- с тех пор, как вышла книга в 1997.

и в тот же день вечером я получил письмо от незнакомого мне человека, инока Сергия (Недельского), который пишет работу о паламизме и исихастской традиции за последние 500 лет, т.е. после Паламы, и который, как он сообщает, интенсивно пользуется моим Послесловием. у нас возникла переписка. я тут буду потихоньку размещать некоторые его вопросы (они на английском, т.к. автор не вполне свободно пишет по-русски) и мои ответы (на русском).

Looking back at your "afterword" to Meyendorff's book, is there
anything significant about which you've changed your mind?


перечитывание Послесловия создало у меня впечатление дикой наивности автора -- даже не верилось, что это я написал.
наивность была в том, что я не понимал двух вещей:

1. насколько тотально наша академическая наука патрология была оторвана от реального православного богословия: теперь я думаю, что настолько, что вообще дикой была моя идея обсуждать хотя бы возможность его там встретить. на тернии не растут смоквы. т.е. я не понимал именно того, насколько всё еще "терниями" являлся богословский (а не научный) бэкграунд даже горячо мною любимых Флоровского и Мейендорфа, не говоря уж о Парижской школе (о которой см. в следующей серии этих заметок).

да, я там написал, что к Мейендорфу нужно применить, mutatis mutandis, отношение Леонтьева к Хомякову. но всё же я не понимал, насколько это сравнение верно до буквальности. как и в случае Хомякова, там расхождение со святоотеческим богословием не столько в каких-то отдельных конкретных идеях (с таковыми идеями там, в большинстве случаев, м.б., и неплохо обстоит дело), сколь в самых посылках -- в самом вопросе о том, чтО есть богословие, на какие вопросы жизни оно отвечает.

если коротко, то богословская толерантность того же Мейендорфа объяснялась тем, что, считая, например, Filioque ересью, он не считал, что принятие Filioque является по-настоящему смертоносной отравой и даже, более того, он охотно именовал святым Фому Аквинского (автора Contra errores Graecorum -- антиправославного трактата, написанного специально для Лионского собора 1274 года, по дороге на который он умер). мысль о том, что наличие или отсутствие Filioque означает совершенно разное понимание всей христианской жизни, была для Мейендорфа совершенно чужда. Более того: она была во многом чужда даже неизмеримо более консервативному (и даже более глубокому) патрологу о. Думитру Станолоаэ, автору экспликаций того, как учение об исхождении Св. Духа детерминирует аскетику (он тоже признавал какие-то формы экуменизма с католиками).

получалось так, что ересь мы можем не принимать или принимать, а духовная жизнь от этого не особо меняется. -- и этот тезис был гораздо фундаментальней любого частного заявления о тех или иных догматах.

тем не менее, очень важно, что тенденция все-таки была к тому, чтобы это ограничение Парижской школы и ее ответвлений (Флоровского, Мейендорфа) преодолелось. -- но это невозможно в рамках World Orthodoxy, где ересь будет всегда.

2. еще чего я не понимал -- насколько далеки наши истинно православные богословы от не только академической науки в точном смысле этого слова, но и от хотя бы от общего представления о том, что по разным поводам написали отцы. сейчас мне кажется излишне восторженным мое прежнее отношение к патристическим трудам о. Серафима Роуза, хотя самого о. Серафима я по-прежнему считаю святым и, кроме того, учителем современного монашества. а тогда, 10 лет назад, я предпочитал думать, чтот его трактовки патристических текстов заведомо базируются на репрезентативном массиве (в реальности они базировались на уровне среднего ученика дореволюционной духовной академии).

замечу специально, что моя оценка трудов о. Антония Булатовича, а также французов из Братства Св. Григория Паламы не изменилась. но при этом появился некоторый общий взгляд на них всех вместе взятых: по-моему, они стали теми людьми православной жизни, которые смогли, в той или иной мере, переварить результаты, накопанные академической патрологией. это им удалось, в первую очередь (хотя и не в единственную "очередь"), потому, что они без всяких экивоков отождествили неразбавленное православие с монашеством. (для Флоровского, как недавно обратил внимание Гаврюшин, вместо монашества на том же месте оказалось поповство, а для Мейендорфа все-таки, увы, существовало два равноправных христианских идеала, а не один).

-------

намного раньше, чем я осознал то, о чем написал выше, я переосмыслил опыт Послесловия к Мейендорфу интуитивно. вывод был о том, что не надо больше совмещать популярное изложение богословских тем с изложением патрологической науки, а надо сделать упор на аскетике и специально на монашестве. поэтому моей следующей книгой стало "Призвание Авраама".

по моему представлению, если не принять тех идей относительно места монашеской аскетики в христианстве, которым посвящено "Призвание Авраама", то о догматике (т.е. о богословии) вообще незачем говорить. это едва ли не грешно. чтобы начать говорить о богословии, нужно сначала выразить (внутренне) готовность последовать истине, которую ты ищешь, в чем бы она ни состояла. не должно быть вообще ничего, что можно было бы ставить с этой истиной рядом, хотя бы даже в качестве третьестепенных ценностей. (NB это категорически не означает, будто о религиозной истине можно говорить только с единоверцами и нельзя, например, с еретиками. это означает совсем другое: о религиозной истине можно говорить только с теми, кому она нужна для жизни, а не для общей эрудиции и прочего любопытства).

и обратно: если все-таки говорить о догматике для широкой аудитории, т.е. такой, где не предполается следование всех поголовно Призванию Авраама (здесь без кавычек, т.к. речь о самом призвании, а не моей книге), то говорить можно только нарочито выхолощенно, то есть как можно более академично и как можно менее богословски. поэтому моя следующая книга (которая совсем уже на сносях, но всё тормозится разными случайными причинами) называется "Византийская философия", хотя посвящена исключительно догматике. но там такой подход: догматика рассматривается только как история чьих-то идей, правильность или ложность которых, по-возможности, не обсуждается.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 30 comments