Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Categories:

Παλαμικά post-palamitica


On p. 345, fn. 31 of your "afterword" you characterize Fr Cyprian
Kern as a "vivid manifestation of th 'Paris' school." I was surprised
by such a characterization, and equally surprised that you make almost
no mention of his book on St Gregory Palamas' anthropology.

In what was do you view Kern as typical of the "Paris school"? From
what I'v read by and about him, he was above all a student of the
Fathers and liturgical services, had no interest in Sophiology, and
was quite traditional in his piety and monasticism. (There's quite a
funny story somewhere about the short period during which Kern served
as chaplain to Mother Maria Skoptsova: he insisted that silence be
kept during meals and that the Lives of Saints be read, whereas she
was more interested in smoking and bringing in people off the street.)
Both Meyendorff and Schmemann write of Kern with deep respect.


It may be that my confusion over your assessment of Kern as the
main figure of the "Paris school" has to do with how that term is
defined. I have normally seen it used to designate precisely the sort
of "liberal" approach you mention (e.g., Bulgakov, Fedotov,
Zenkovskii, Andronikoff, Kassian etc.) as opposed to Florovsky's
neo-patristic synthesis or Lossky's reading of the Fathers. Am I
correct that you are using the term "Paris school" not to refer to
these tendencies, but more generally to refer to the St. Serge
Institute itself? In other words, is your characterization intended to
be positive as opposed to pejorative (as I had interpreted it)?


да, пожалуй, "Парижская школа" для меня -- понятие амбивалентное, а не ругательное. и я не связываю ее с булгаковской софиологией как-то специально. по-моему, "софиология" там завелась только от общей антисанитарии: деньги на институт давали только под Булгакова, а тогда уж приходилось терпеть его причуды и его тотальную безграмотность.

личность Киприана Керна эпохи начала Парижского ин-та очень хорошо проступает из не так давно опубликованных в России (editio princeps) его воспоминаний о м.Антонии Храповицком. конечно, он был человеком традиционной русской духовно-академической формации -- не лучше и не хуже прочих учеников м. Антония Храповицкого, таких, как митр. Сергий Страгородский и м. Евлогий Георгиевский. нормальный ученый иеромонах и затем архиерей: в чем-то ревностный, в чем-то образованный... кроме того, у вл. Киприана Керна был великий дар популяризатора. наверное, он был хорошим преподавателем. он умел рассказывать просто и увлекательно и о главном -- но о главном не в самом предмете, а в той литературе о предмете, которая выходила лет 20-30 тому назад, и которая успела поэтому до него дойти. если преподаватель не является одновременно ученым, то это лучшее, что может быть. для хорошего университета слабо, а для хорошего педвуза (в т.ч., для духовной академии) -- в самый раз. конечно, молодому о. Мейендорфу, при всем уважении к вл. Киприану (его формально научному руководителю), этого было мало и он тяготел к настоящему ученому и настоящему мыслителю -- Флоровскому, учеником которого себя считал.

для меня понятие "Парижская школа" -- это не только Керн и Мейендорф и ранний Флоровский (позднего, послевоенного Флоровского я бы не стал относить к ней), но также и Лосский (хотя он был в другой русской юрисдикции и рассорился вдрызг с Сен-Сержем из-за своих наездов на Булгакова).

что мне во всех них одинаково не нравится -- об этом я уже написал в предыдущем постинге. а вот что нравится:

все они со звериной серьезностью считали, что святых отцов можно изучать. я тоже так считаю. а вот дореволюционные Макарий-провонял-схоластикой (Макарий Булгаков по определению Хомякова) и даже Болотов, а потом и РПЦЗшные авторы вроде о. Помазанского и вл. Алипия Таушева так не считали. (правда, так считал м. Антоний Храповицкий, вдохновивший на подобное изучение Илариона Троицкого и того же Керна, хотя для него самого это был только лозунг; но бывает, что и лозунг бывает важен).

дореволюционные авторы вообще редко излагали догматику исторически, а не систематически, но даже и в историческом изложении (у Болотова, например) систематический подход превалировал. это значило, что цитаты из святых отцов подбирались для иллюстрации каких-то догматических положений. и только. даже при историческом подходе описывались различные отклонения разных древних авторов, святых в том числе, от некоей точно известной историку богословской истины. типичным было -- совершенно всерьез -- представлять историю богословия как историю развития какой-то науки, где от менее совершенного знания шел прогресс к более совершенному, то есть тому высшему знанию, которым обладал сам патролог.

последнее представление о "догматическом развитии" -- это, разумеется, и вообще курам на смех, но ведь метод систематического изложения догматов с иллюстрирующими (иногда вне всякой связи с их исконным смыслом) цитатами из святых отцов -- это метод древний и вполне почтенный, освященный той же самой святоотеческой традицией. против него я ничего не имею (когда речь идет о богословии, а не о науке).

но при оценке сочинений дореволюционных авторов по "систематическому богословию" проблема была в том, что сами их "системы" происходили отнюдь не из православной традиции, а от латинян. конечно, в латинские схемы вносилась правка (обычно, как подметил Самарин, заимствованная от протестантов), но это их только еще больше уродовало. поэтому на выходе получалась совершеннейшая макулатура, которой не имело никакого смысла забивать себе голову. это относится не только к Макарию Булгакову, но и к Болотову, когда он пускался в богословствования и отходил от чистой церковной истории.

в Париже впервые поставили на поток другой метод чтения святых отцов учеными-патрологами: ученые стали их читать не для того, чтобы проверить знания того или иного отца по той или иной догматической теме, а для того, чтобы самим чему-нибудь научиться. они отказались от дореволюционного отношения к православной догматике как к чему-то известному и написанному в учебнике.

конечно, и до революции были такие ученые (Епифанович, Иларион Троицкий) и не-ученые (о. Антоний Булатович), а параллельно Парижу уже успел выступить в полный рост о. Думитру Станилоаэ (его монография о св. Григории Паламе -- 1938, кажется, год, но и первая его монография -- ок. 1927 г. -- о патриархе Иерусалимском Досифее -- тоже весьма замечательная). но все они были поодиночке, а в Париже создали школу.

тоненькая и совершенно завиральная книжечка -- "Мистическое богословие Восточной Церкви" Лосского (1943, оккупированный Париж!) -- для православия значит больше, чем все тома дореволюционного систематического богословия, хотя последние гораздо трезвее даже и в самом богословии. в какой-то степени то же самое можно сказать и о всей парижской продукции.

первый блин не мог и не должен был выйти не комом.

они не эксплицировали этого ясно, но поставили абсолютно верно определенную цель: вычитать у святых отцов иной, нежели привычный из западно-академической схоластики, богословский метод. позднее (около 1959 года) название для него нашел Флоровский: фрОнима тон патЕрон -- "(стиль) мышления Отцов".

кажется, первым такую цель поставил еще в 1890-е годы Антоний Храповицкий. но его хватило только на то, чтобы отказаться от русской схоластики духовных академий, а вместо отцов он внимательно прочитал только Хомякова. но уже его ученики пошли дальше. но с вычитыванием системы было плохо у всех. точнее, почти у всех.

большие удачи возникали тогда, когда ставились узкие задачи. в этом секрет успеха "Очерков истории догмата о Церкви" В.Н. Троицкого (будущего архиеп. Илариона, 1912). а когда задачи ставились широкие -- приходилось выдумывать ad hoc, полусознательно полу-следуя западным образцам: Хомяков -- Гегелю, Храповицкий -- Хомякову, Лосский -- какой-то западной мути чуть ли не вроде Иоахима Флорского...

на все это, по-моему, надо смотреть так, как бывает, когда впервые включаешь горячую воду после долгого отключения: сначала из труб течет всякая ржавчина. такая вода ни для чего не пригодна, но ее необходимо спустить, чтобы потом пошла вода более чистая.

действительно, будучи простым или даже гениальным патрологом, а не великим учителем Церкви, "выдумать" систему для христианского богословия невозможно. был единственный выход: вычитать такую систему у какого-либо святого отца. (нет, не у Иоанна Дамаскина: у него была не система, а всего лишь систематический учебник богословия, который сам базировался на некоей более полной системе -- Максима Исповедника).

вот такая задача была поставлена и решена до революции С. Л. Епифановичем (+ 1918) -- самым великим русским патрологом и одним из лучших патрологов вообще, но еще и богословом православным. но --

-- Путь на юг? там был уже Диас.
-- Да, но кто слыхал его рассказ?..
--

Епифановича в Париже не помнили. о нем вспомнит только Мейендорф, и уже в 1960-е, после того, как найдет другого "систематического" учителя Церкви -- Григория Паламу. Палама постоянно цитирует Максима, и это заставило Мейендорфа обратиться к Максиму, а там уж и всерьез прочитать -- и "открыть", для нас в том числе -- прочно забытого Епифановича.

трудами Мейендорфа, к которым присоединились и отрытые из дореволюционного культурного слоя труды Епифановича, Парижская школа, как я думаю, исчерпала себя, выполнив свое предназначение.

ей нужно было найти православное богословие как систему -- именно найти, хотя она все время пыталась заменить "найти" на "выдумать" (гротескно у Сергия Булгакова, поэтично -- у В.Н. Лосского)... Флоровский стал тем человеком, который вполне осознал эту цель и дал ей название: фронима тон патерон. Мейендорф, его ученик, стал тем человеком, который этой цели достиг.

отношение Мейендорфа к святоотеческой традиции -- это, пожалуй, отношение Колумба к Америке. недаром я тут вспомнил поэму Гумилева... Мейендорф стал вторым, кто до этого материка доплыл, после Америго Веспуччи, которым был Епифанович, и о котором Мейендорф ничего поначалу не знал.

вот почему я не мыслю вообще никакого православного богословия без Парижской школы -- экуменической, либеральной, запачканной "софиологией" и т.д. и т.п.

------

параллельно происходило развитие католической патрологии как некоего симбиоза богословия и патрологической науки в академическом смысле. католические ученые точно так же пытались проникнуть вглубь христианской истории в поисках духовных предков своей латинской схоластики, и точно так же они их нашли.

результаты католической партии и партии православной оказались такими, что подтвердили друг друга (и также поздневизантийскую точку зрения на причины разделения Рима и Востока, выраженную Михаилом Кируларием в 1054 и Никитой Сеидом в 1112): духовные предки тех и других оказались по разные стороны еще в христологических дискуссиях 5 и 6 веков вокруг Халкидонского и Пятого Вселенского собора. было совершенно закономерно, что на этой эпохе оказались сосредоточены две следующие книги Мейендорфа -- "Христос в виз. богословии" и "Византийское богословие".
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 39 comments