Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Categories:

рашн крисченти

Князь Курбский: наследние Византии против наследия Чингисхана

Может быть, здесь уместно "поэтическое" отступление. Алексей Константинович Толстой (1817-1875), не любивший, как считается, князя Курбского (по крайней мере, в молодости: он изобразил его и Ивана Грозного как "два сапога - пара" в балладе "Василий Шибанов", 1840-е гг.), вероятно, переменил бы свое мнение о нем, если бы глубже вник в его сочинения и обстоятельства его жизни. Может быть, он и на самом деле переменил свое мнение. Сатирическая баллада А. К. Толстого "Поток богатырь" (1871) как нельзя ближе подходит к высказываниям Курбского относительно Ивана Грозного. Но, самое главное, именно князь Курбский был первым русским мыслителем, который в полемике с Иваном Грозным сформулировал столь близкие сердцу А. К. Толстого идеи о природе русской монархии. Сам Толстой сформулировал их в балладе "Змей Тугарин" (1867):
…Певец продолжает: "И время придет,
Уступит наш хан христианам,
И снова поднимется русский народ,
И землю единый из вас соберет,
Но сам же над ней станет ханом!
Эта мысль А. К. Толстого о том, что татаро-монгольское иго было Русью не "сброшено", а "трансформировано" в московскую монархию будет развита в 1920-е годы Н. С. Трубецким (1890-1938), особенно в статье "Взгляд на русскую историю не с запада, а с востока" и в других работах "евразийского" цикла (правда, Трубецкой нисколько не разделял отрицательной оценки "татарского" вклада в русскую историю).
Позволю себе обширную цитату из Трубецкого ("Взгляд на русскую историю…"):
"Татарская государственная идея была неприемлема, поскольку она была чужой и вражеской. Но это была великая идея, обладающая неотразимой притягательной силой. Следовательно, надо было во что бы то ни стало упразднить ее неприемлемость, состоящую в ее чуждости и враждебности; другими словами, надо было отделить ее от ее монгольства, связать ее с православием и объявить ее своей, русской. Выполняя это задание, русская национальная мысль обратилась к византийским государственным идеям и традициям и в них нашла материал, пригодный для оправославления и обрусения государственности монгольской. Этим задача была разрешена. Потускневшие и выветрившиеся в процессе своего реального воплощения, но все еще сквозящие за монгольской государственностью, идеи Чингисхана вновь ожили, но уже в совершенно новой, неузнаваемой форме, получив христианско-византийское обоснование. В эти идеи русское сознание вложило всю силу того религиозного горения и национального самоутверждения, которыми отличалась духовная жизнь той эпохи; благодаря этому идея получила небывалую яркость и новизну и в таком виде стала русской. Так совершилось чудо превращения монгольской государственной идеи в государственную идею православно-русскую".
Трубецкой очень точно пишет (в этой и других работах), что византийские идеи имели в глазах создателей московской государственной идеологии только инструментальную ценность.
В чем же отличалось "наследие Чингисхана", о котором писал Трубецкой, от наследия Византии?
Главное отличие - в том, что религия Чингисхана была религией Государства (с большой буквы), а религия Византии - все-таки именно православием.
Для Византии, как и для Московской Руси, православие тоже было частью ее государственной идеологии, но это была такая часть, которая была важнее государства. В XIV-XV веке в Византии победила точка зрения тех, кто, в соответствии с традиционными для Византии принципами, предпочел, сохранив православие, потерять империю, подчинившись туркам, - союзу с католическими державами, который давал шанс сохранить государство, но требовал отказа от православия.
В империи Чингисхана религиозной проблематики не существовало вовсе. Каждый народ был волен верить, во что он хочет, без всякой религиозной дискриминации. В Москве, разумеется, было иначе - но там отождествили интересы православия с государственными настолько, что именно государственный интерес в самом земном и даже приземленном смысле слова становился критерием православности: более православно то, что увеличивает силу Московского царства.
Особенно характерна для московского монархизма невиданная в Византии сакрализация личности царя. И это тоже восходило, как почувствовал еще А. К. Толстой, именно к тюркской монархии Чингисхана.
По своей должности царь в любом монархическом государстве является олицетворением высшего принципа этого государства. Служение государству равно служению царю. Так было и в Византии, и у Чингисхана, и в Москве. Но в Византии было запрещено (именно запрещено - по государственным законам императора Юстиниана, которые устанавливали соответствующие нормы) делать из высшего принципа православного государства высший принцип человеческой жизни. Таково было учение о "симфонии" ("согласии") светской и церковной властей, теоретически разработанное в эпоху Юстиниана (527-565), а практически сложившееся еще в IV веке.
Государство должно было служить православию, а никак не наоборот. Под этот принцип была создана вся византийская государственная машина, успешно проработавшая целое тысячелетие. Личные устремления государственных деятелей могли быть какими угодно, но, если они вступали в конфликт с этой системой, то система таких деятелей перемалывала, хотя и не всегда сразу же.
В империи Чингисхана религии не выходили из разряда дел общественных или частных, никогда не становясь делом государственным. В Московском государстве, вслед за Византией, смотрели иначе: православие всегда было в кругу главнейших государственных дел. Но здесь и была найдена оригинальная московская государственная идея, позволившая встроить византийское наследие в унаследованную от Чингисхана государственную модель: само православие стало пониматься по отношению к целям государства как нечто инструментальное.
Отсюда неизбежно следовал московский церковный сепаратизм и изоляционизм, а также вообще постоянное пренебрежение церковными канонами, которое мы описывали выше и будем продолжать описывать ниже.
Отсюда же возникало - совершенно непонятное на фоне как византийских, так и древнерусских традиций - отношение к личности московского монарха как к личности сакральной.
Поэтому Курбский должен быть нам особенно интересен, как государственный мыслитель и практический политик, который пытался сознательно выступать против всего этого "наследия Чингисхана" во имя наследия православной Византии.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 31 comments