Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Categories:

Russian Christianity

основной текст раздела про тверскую идеологию в 15 в.

Первый же панегирик в подборке инока Фомы обращает нас к Флорентийскому собору. Признание этого собора вселенским и высокоавторитетным выражено эксплицитно, многократно и безапелляционно. Только когнитивным диссонансом, который вызывается этим текстом на фоне многочисленных антиуниатских русских источников XV века, можно объяснить нерешительность некоторых исследователей назвать вещи своими именами, то есть признать, что в официальная идеология Тверского княжества при Борисе Александровиче была построена на принятии Флорентийской унии (ср., напр., VODOFF 1985, с. 392-393; русские и советские исследователи обычно обходили тему молчанием).
Первый панегирик, посвященный заочному участию князя Бориса Александровича во Флорентийском соборе, построен на каком-то реальном донесении русской делегации о происходившем на соборе (сам панегирист ссылается на письменный отчет тверского боярина Фомы - представителя на соборе не просто Бориса Александровича, но и вообще русской светской власти). Тот же самый источник отразился и в Хождении митрополита Исидора на Флорентийский собор анонимного суздальского автора, резко враждебного унии и выражавшего промосковскую позицию (1439-1440, автор принадлежал к окружению Авраамия Суздальского, сначала подписавшего унию, а по возвращении на Русь отказавшегося от нее). Возможно, что не является чистой фикцией и цитируемая панегиристом предсоборная переписка между императором Иоанном VIII Палеологом (1425-1448) и князем Борисом Александровичем.
Как бы то ни было, панегирист выставляет именно "великого князя" (титул "князь" всегда с прибавлением "великий") Тверского, а не великого князя Московского и Всея Руси, представителем общерусской светской власти как в светских отношениях с Византией, так и в церковных делах. Впрочем, для панегириста обычно именование Бориса гораздо более высоким титулом - царем, - который тогда еще редко прилагался к русским (но прежде только московским) князьям, а обычно относился лишь к византийскому императору и ордынскому хану. Это и отражало фактическое положение дел во время тогдашних междуусобных войн между русскими княжествами.
Возможно, именно поэтому Симеон Суздальский - автор еще одного "хождения" на Флорентийский собор и оппонент нашего автора - вопреки единогласному свидетельству многих независимых источников, называет боярина Фому представителем не Бориса Александровича, а Московского князя Василия II: в конструируемую им картину "москвоцентричного" мира никоим образом не вписывалось подобное положение тверского князя в международных делах. (Древнейшая редакция Повести о Флорентийском соборе Симеона Суздальского датируется 1440-ми годами; очевидна ее полемическая заостренность по отношению к идеологии нашего панегирика, но остается дискуссионным вопрос о том, который из двух авторов писал раньше другого).
Похвалы Борису Александровичу панегирист последовательно влагает в уста императору, патриарху и затем 22 митрополитам Константинопольского патриархата. К сожалению, из-за утраты одного листа рукописи до нас не дошли слова, вложенные в уста трех митрополитов, среди которых оказались Исидор Киевский и Марк Ефесский. Впрочем, едва ли тексты этих похвальных речей как-то связывались с личностями тех, от чьего имени они преподносились.
Важнейшим источником вдохновения, а зачастую и дословных цитат для автора этих речей послужило Слово о Законе и Благодати Киевского митрополита Илариона (теперь точно датируется 1046 годом: АКЕНТЬЕВ 1995) - панегирика князю Владимиру в качестве апостола Руси. Панегирист сознательно выстраивает для обоснования первенства Твери новую редакцию наиболее авторитетной церковно-идеологической программы, сохранившейся со времен Киевской Руси в рамках культа князя Владимира (об ее основных положениях см.: АКЕНТЬЕВ 1995).
В уста Виссариона Никейского (1400-1472), главного защитника унии на Флорентийском соборе, вложены слова об исключительном положении Бориса Александровича среди князей на Руси: "Ибо хоть и много есть великих князей на Руси, но никто не возымел такой заботы и труда, чтобы послать и видеть святый сей собор, - один только великий князь Борис".
Наиболее важные для нас слова вложена в уста Иверского митрополита Ионы (с его идентификацией возникает сложность: согласно Мемуарам Сильвестра Сиропула, важнейшего источника о происходившем на соборе, Иона был в грузинской делегации представителем светской власти, "архонтом", то есть князем; Симеон Суздальский вообще не упоминает о нем в составе грузинской делегации): "Я мыслю великого князя Бориса подобным великому царю Константину. Ибо тот со святыми отцами на Первом соборе был. А великий князь Борис - с нынешними отцами в Ферраре; прислал своего боярина, так как сам не прибыл только за дальностью пути".
Царь Константин на Первом Вселенском соборе - это образ равноапостольного монарха, устроителя христианской империи. Перед нами выраженная на традиционном для Византии символическом языке претензия на создание в Твери нового Константинополя. Впрочем, еще в начале послания панегирист проводит ту же самую мысль, цитируя (фиктивные или измененные; во всяком случае, едва ли это точные цитаты из подлинных документов) письма Бориса Александровича и Иоанна Палеолога друг к другу, где Тверской князь именуется "братом" императора, то есть равным ему.
"Вселенский", как его постоянно именует панегирист, Флорентийский собор приобретает, таким образом, значение Первого Вселенского собора для империи Римской: это орган Вселенской церкви, санкционирующий учреждение христианской империи.
Именно поэтому в идеологии Тверского княжества 1440-х годов Флорентийский собор служил основанием, скорее, к автокефалии, нежели к принятию Исидора: из идеологии нашего панегирика довольно хорошо просматривается, хотя еще и не проговаривается, перспектива уравнивания в правах Тверского епископа с Константинопольским патриархом. Именно в такой перспективе находит себе точное обоснование курс Киевской митрополии 1440-х годов: согласие с Флорентийской унией, но при условии самостоятельного избрания митрополита на Руси.
Панегирист, впрочем, не доходит до прижизненной канонизации Бориса Александровича в чине равноапостольных монархов, останавливаясь где-то на самом пороге оной. Но вместо этого во втором панегирике автор прибегает к гораздо более устойчивой конструкции, точно устанавливая линию исторической преемственности между Борисом Александровичем и Константином Великим:
"И как Царьград хвалится Константином, а Киев - Владимиром, так и Тверская земля, ублажающе их обоих, хвалится Михаилом. Ибо поэтому Бог восставил не иной корень, но Михаилов - великого князя Бориса Александровича. Но мне даже представляется, что Бог, туда [т. е. в мир иной] преводя одного [т. е. Михаила], здесь [т. е. в этом мире] производит плод его. Ведь великий князь Борис Александрович стяжал Константинову доблесть и Владимирову веру, и Ярославово мужество, а Михаилов разум…"
Тут ссылка на Ярослава Мудрого (ок. 978-1054), сына Владимира и, согласно общерусской агиографической традиции, отмстителя святых Бориса и Глеба, развивает тему преемства по отношению к Киевской Руси, а вот ссылка на Михаила Тверского (1271-1318, Тверской князь с 1285), святого князя-мученика и борца против Москвы, чье почитание в Твери началось немедленно после его убиения, - не что иное, как указание на новую равноапостольную фигуру, собственного апостола Тверской Руси, роль которого аналогична роли Владимира в киевском панегирике митрополита Илариона.
Действительно, панегирист Бориса Александровича не мог его, еще здравствующего, возвести в равноапостольное достоинство, но фигура Михаила Тверского подходила для этого идеально. Она идеально вставала в один ряд с апостолами Киевской Руси - Владимиром (главным образцом для панегириста) и страстотерпцами (такими же, как Михаил) Борисом и Глебом. В новом (и, как мы знаем, не осуществившемся) имперском проекте Тверской Руси роль апостола отводилась Михаилу, а роль нового Константина - Борису Александровичу.
Культ Бориса и Глеба, как этого и можно было ожидать, также выдвигается на первый план в Тверском княжестве Бориса Александровича: князь устраивает, как сказано в третьем панегирике, посреди своего двора церковь Бориса и Глеба (эта постройка идентифицирована Н. Н. Ворониным). На первый взгляд, необычно, что внутреннее убранство этой церкви, как сказано в третьем панегирике, было устроено по образцу Святого Святых Храма Соломона. Но столь центральное положение для святилища Бориса и Глеба выглядит естественным, если учесть, что именно они были древнерусскими прообразами тверского апостола князя Михаила. Что же касается воспроизведения Соломонова Святого Святых, то это уже элемент Translatio Hierosolymi, без которого не обходится в христианском мире никакое Translatio Imperii.
Тема Твери как Нового Иерусалима в третьем панегирике не только подразумевается, но и вполне эксплицитна. Там, в частности, среди главных церковных построек Бориса Александровича называется церковь Входа Господня в Иерусалим, расположенная в качестве надвратной при входе в город. Видимо, имелась в виду какая-то архитектурная конструкция, аналогичная Золотым Воротам во Владимире. Это единственная из упоминаемых панегиристом построек, которую Н. Н. Воронин не смог идентифицировать, но все же нет оснований сомневаться в достоверности свидетельства панегирика. Очевидно, отсутствие упоминания о ней в других дошедших до нас источниках свидетельствует о том, что церковь просуществовала недолго. Возможно, причиной этого был пожар (как предполагает Воронин), а, возможно, вполне сознательное переустройство сакральной географии Твери после ее подчинения Москве.
Устроение христианской столицы - это всегда тема актуализации Ветхого Завета в христианском мире. Христианский монарх-основатель государства или династии - это обычно новый Моисей, новый Давид и новый Соломон. Он царствует над новым Израилем, и столица его царства - это всегда новый Иерусалим. Все эти мотивы присутствуют и в наших тверских панегириках, но мы здесь не имеем возможности анализировать их подробно и поэтому вынуждены отмечать только самое яркое. Процитируем напоследок из третьего панегирика:
"Но процитируем к этому и Давида царя, который сказал: Пасый Израиля (Пс. 79, 2). Итак, скажи мне, кому это он сказал? А я скажу: воистину пастырем был великий князь Борис Александрович, пасущим и устрояющим новый Израиль, богоспасаемый град Тверь".
Итак, идеология Твери при Борисе Александровиче - это не просто идеология доминирования среди восточнорусских княжеств, которая достаточно хорошо прочитывалась за общеизвестными фактами тверской политики этого периода. Это идеология новой христианской империи, со святым князем-мучеником Михаилом Тверским в качестве апостола новой Тверской Руси и с Борисом Александровичем в качестве нового Константина Великого.
Эта идеология требовала церковной самостоятельности, и потому Борису Александровичу было естественно поддержать идею о поставлении Киевского митрополита на Руси. Но эта идеология требовала и санкции вселенского собора, которым для Твери стал формально провозгласивший себя вселенским собор Ферраро-Флорентийский.
Впоследствии, в XVI веке, в московской идеологии новой христианской империи точно так же будет ощущаться эта необходимость вселенского собора для ее легитимации. Но тогда идеология московского изоляционизма, о которой нам еще много придется говорить в дальнейшем, позволит собрать его из одних только восточнорусских епископов. Таким псевдо-вселенским собором Московии станет Стоглав.
Тверской князь Борис Александрович, живший в мире еще не успевших разорваться традиционных межхристианских связей, не мог искать опоры в соборе одних только восточнорусских или хотя бы даже всех вообще русских епископов. Ему нужен был настоящий вселенский собор. И в такой ситуации соблазн принять Флорентийскую унию оказался слишком велик.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 38 comments