Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Categories:

мемуары о Сайгоне

чувствую себя человеком (которым и являюсь на самом деле) -- которого спросили, "как дела", а он и начал рассказывать, как у него дела.

3. Убежище

С 1977 года "Сайгон" стал для меня главной средой обитания. Мы переехали из Толстовского дома в отдаленные северные районы, где тогда не было даже метро. Девятый и десятый классы я заканчивал неподалеку от дома, в обычной школе, где, впрочем, необычным был классный руководитель, пожилой учитель физики. Он мне давал домой почитать стихи Бродского в автографах (я тоже давал ему стихи Бродского - перепечатки из тамиздата, с которым у него было хуже), от него же я узнал вообще много хорошего, не только о физике, которую мы оба любили. Жаль, что как раз незадолго до нашего знакомства у него возникли какие-то осложнения с КГБ, и он сжег на пустыре основную часть своего архива. Тогда шла вторая половина 70-х: после массированного выпихивания из страны почти всего его прежнего круга общения прошло лишь несколько лет. (Жив курилка! Только что нашел его сегодняшнее сообщение на форуме "Эха Москвы", где он вовсю возмущается фильмом о. Тихона Шевкунова, который якобы про Византию!).
Почему я тут еще вспомнил о Бродском: в самом конце 70-х я очень любил его стихи, но остальные поэты его поколения мне казались, особенно на его фоне, какими-то совершенно убогими. Сейчас я уверен, что это была дикая несправедливость с моей стороны. Так, несколько лет назад я переоткрыл для себя Елену Шварц, причем, те же самые ее стихи, которые вызывали такую аллергию тогда. А со стихами Сосноры я познакомился всерьез в 1980 (чуть позже, чем с ним самим), и еще тогда убедился, что русская поэзия, к счастью, не вся превратилась в "наследие Мандельштама". Но что было, то было. Было, вероятно, усиленное желание отрицать старших, чтобы найти собственную идентичность. "Сайгоновские" поэты, которых я теперь все время наблюдал вблизи, воспринимались как "то, что осталось после Бродского". Что-то вроде отстрелянной гильзы.
Самым колоритным среди них был некий благообразный и бородатый человек на костылях, с ногами, как бывают после полиомиелита. При моей плохой зрительной памяти я, наверное, только его и запомнил. Много позже, в начале 80-х, он стал иногда бывать на службах в храме Духовной Академии, и там уже я узнал, что это Виктор Кривулин. Впрочем, лично знакомы мы никогда не были. Почему-то я считал его главой того направления андеграундной поэзии, которое меня (по моей молодости и глупости) всегда раздражало. Конечно, при всех разногласиях, эти поэты кривулинского круга (собранные чуть позже, в 1981, - посредством настоятельных рекомендаций из КГБ, но также и по собственному желанию - в "Клуб-81"), безоговорочно воспринимались как поэзия, хотя и плохая. То, что печаталось официально в СССР, считалось априори "советским дерьмом" и вне литературы вообще.
От "Сайгона" до дома мне было ехать час. Поэтому, уехав после школы в центр, я уж болтался там до самого вечера, и на долю "Сайгона" почти каждый день выпадало сколько-нибудь времени.
Сейчас я осознаю, что это тусовочное место в те годы меня спасло. В молодом возрасте бывает очень важно научиться работать. Работать всегда приходится одному, не с друзьями. То есть нужно время для уединения, а его-то обычно и нет. Но в те годы (говорю о 1977-1979) почти все мои друзья были в кружке археологии Дворца пионеров, а они тогда еще не ходили в "Сайгон". Археология для меня не была сферой научного интереса. Мое увлечение археологией как наукой продолжалось порядка одного года в первом классе, но я просто никогда не бросаю окончательно своих прежних интеллектуальных интересов, и они нередко приносят большую пользу тогда, когда пик их давно прошел. Так было и с археологией. Она доставила мне лучших друзей и дала бесконечное количество всяких сведений для расширения кругозора. Но для науки мне требовалось что-то другое, и для этого "чего-то", так или иначе, требовалось уединение. Тут было мало Публичной библиотеки, куда я начал ходить в том же 1977 году (школьная учительница биологии погнала нас записываться в юношеский читальный зал, но там выяснилось, что мы можем оттуда заказывать любые редкие книги и получать вызовы в основные фонды). Нужно было просто много времени, чтобы читать дома. Таким домом и стал "Сайгон". Там можно было просидеть на подоконнике с книжкой и час, и два. Да еще и записи делать.
Это было интересно, а знакомиться с сайгоновскими завсегдатаями интересно не было. Кой-какие знакомства все же происходили, но я больше всего ценил тогда "Сайгон" как зону своей личной свободы от собственных горячо любимых друзей. Туда же я приходил со своими первыми и редкими знакомыми, появившимися в околонаучной среде. Она тогда для меня сосредотачивалась в двух местах: в лекциях Льва Николаевича Гумилева на географическом факультете (их я слушал просто удовольствия ради и для общего развития) и, главное, в спецкурсе и спецсеминаре Вячеслава Евгеньевича Холшевникова по стиховедению на филологическом факультете. При этом я учился в школе, но меня нигде не спрашивали, где я учусь. Поступать я уже четко собирался на химический, так что параллельно ходил на малый химфак - и тоже с большим удовольствием. Но увлечение химией у меня приходилось на пятый и шестой классы, хотя все же теоретическая химия для меня оставалась гораздо интересней археологии. Химфак мне был нужен для завершенности образования, которое я непременно хотел видеть естественнонаучным, а также потом для работы в каком-нибудь советском институте, где получают маленькую зарплату, но зато ничего не делают. Там я собирался заниматься своими делами и печатать на западе статьи по чему-то похожему на философию. Философско-гуманитарные интересы отрезали в те годы возможность делать карьеру советского ученого: я бы не согласился поганить свои любимые предметы изучения и собственные мысли о них советским "новоязом" и отвратительными именами "классиков", да и в темах исследования никогда бы не согласился на зависимость от советских начальников.
Тогда я не понимал рационально, но понял интуитивно, что андеграундная научная биография - биография действительно независимого ученого при советском строе - больше всего зависит вовсе не от успеха борьбы с ненавистными коммунистами, а от успеха борьбы с любимыми друзьями и с собственным желанием проводить время с ними, а не с книжками.
И тут "Сайгон" стал убежищем - как раз на те годы, когда это было критично, так как потом я уже и сам выработал внутренний ритм чередования работы и общения.
Где-то в конце 1979 года мои друзья моего же возраста стали, наконец, составлять заметную прослойку в "Сайгоне". Не помню, как быстро это сложилось, но, думаю, что где-то за осень 79. Теперь, приходя в "Сайгон", я имел очень большой шанс встретить кого-то, с кем придется разговаривать. Хорошо помню, что уже именно за этим - чтобы встретить кого-то - я пришел в "Сайгон" в первый день "нулевого года" - 1980. Значит, уже к этому времени значение "Сайгона" в моей жизни переменилось.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments