Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

мемуары о Сайгоне

4. Салоны

К 1980 году было покончено со школой (советская школа все-таки создавала усиленное ощущение своей зависимости от коммунистической власти: ты там был как-то очень уж на виду). Я уже умел быстро печатать на машинке и был счастливым собственником оной - сначала довольно громоздкой "Москвы", а потом гораздо более компактной югославской, любимой машинки тогдашней интеллигенции. У меня была привычка уходить из дома на целый день, захватив с собой книги на все случаи жизни и печатную машинку. Для этого я повсюду ходил с изрядной торбой. На подоконниках в "Сайгоне" я теперь удобно располагался с машинкой на коленях, и никто мне не говорил худого слова, так как на фоне общего гомона стук клавиш никого не донимал. Тогда же у "Сайгона" появился как бы филиал на Невском - кафе при магазине "Торты. Пирожные", быстро получившее название "Огрызок", что подразумевало "огрызок Сайгона". Формально это были разные заведения, но фактически одно. Там тоже было удобно сидеть с машинкой на чем-то вроде подоконника, но места было мало. Зато до сих пор с благодарностью вспоминаю тамошнюю стенку, оштукатуренную с какими-то декоративными пупырышками. О них было очень удобно почесывать голову, в чем была почти постоянная нужда, так как мыть ее при таком образе жизни приходилось не вполне часто.
В это время мы уже много бывали в "Сайгоне" с друзьями и составляли очень приметный сегмент тамошних завсегдатаев. Происходили и разные смешные истории.
Так, тоже году в 80-м, мы довольно долго сидели в "Огрызке" с Чугунеем (ныне известным археологом Константином Чугуновым), а потом вышли, под его мне рассказ про какого-то человека, который забыл где-то в публичном месте сумку с "Архипелагом ГУЛАГ", а у него эту сумку украли… Тут мы у нас что-то екнуло, и мы спохватились, что сами оставили в "Огрызке" свою собственную сумку, где тоже лежал "Архипелаг ГУЛАГ", а также, вероятно, немало предметов, по которым можно было отыскать хозяина (но в тот момент было не вспомнить, какие именно!). Прошло уже около получаса. Мы пережили незабываемые минуты колебаний - в какую сторону нам идти. Решили все-таки, что народа там много, и сумку могут не успеть принять за бесхозную. Так что пошли назад - и не ошиблись: наша сумка стояла на месте, и никакие агенты КГБ нас не караулили. В те годы с "Архипелагом" у КГБ были строгости. Какие-то знакомые знакомых решили подшутить: один назначил другому встречу по телефону, сказав, что принесет "Архипелаг"; он и принес на эту встречу какую-то дурацкую книжку под названием "Таинственный архипелаг", но обоих все равно взяли и устроили им какие-то неприятности.
Там же в "Огрызке" осенью 1980 я познакомился с Валентином Марией. Или, лучше сказать, это он со мной познакомился. Сейчас легко узнать из интернета, что его имя "в миру" Валентин Самарин, и что он 1928 года рождения и до сих пор успешно работает в Париже. Это современный классик авангардной фотографии. Но тогда я его знал только под теми именами, которыми он представлялся: Валентин Мария и Тиль. Тогда он только что организовывал домашний постоянно действующий вернисаж живописи.
За несколько месяцев до этого из страны была выдворена Юлия Вознесенская, которая оставила в распоряжение Валентина внушительную коллекцию наших андеграундных художников. У Тиля была и собственная коллекция, да и все художники были его друзьями. Так что получилось нечто очень внушительное.
Как он сам объяснил, он решил познакомиться со мной и моей спутницей (которая мне была совсем не то, что он подумал, хотя я и часто появлялся с ней вдвоем) исключительно потому, что мы ему понравились внешне, а за внешним он, как он, опять же, сам объяснил, видит внутреннее. Так что потом в течение года я несколько раз ходил на его вернисаж. Получив постоянное приглашение туда заходить вдвоем, я истолковал его как право водить туда всех своих друзей, но, увы, исключительно женского пола. Иначе было бы невежливо: когда приходишь с дамой, ты все равно считаешься пришедшим одним, а когда с не дамой, то получаешься целой компанией.
Все продолжалось чуть больше года. Вернисаж в КГБ категорически не одобряли. Нередко в квартиру ломилась милиция, один раз - по дурной привычке 70-х - устроили поджог и заставили переменить квартиру. В конце концов, Валентина арестовали и вскоре заставили "добровольно" уехать из страны, так что с начала 1981 он так и живет в Париже. Сами по себе, даже поджоги тут не могли бы особенно повлиять: Валентин рассказывал, как еще несколько лет назад при организации подобных выставок в коммунальной квартире "случайно" загоралась именно нужная комната (как тогда считали, так точечно поджигали напалмом; но я в это плохо верю - слишком сильное средство этот напалм). Да и некоторые картины из собрания Юлии Вознесенской были интересны исключительно своим героическим прошлым, то есть своей обгорелостью. Это, впрочем, вполне заслужено заставляло их ценить наряду с теми картинами, которые отличались собственно живописью.
Кстати о Юлии Вознесенской. Ее имя тогда никак не связывалось с нынешней авторшей православных "фэнтези" и суровой бабушкой форума дьякона Андрея Кураева. Ее имя внушало уважение, во-первых, просто как отчаянной диссидентки, а, во-вторых, как феминистки: ведь Юлия была выслана по делу журнала первых советских феминисток "Женщина и Россия". В идее феминизма тогда виделось нечто особенно отчаянное и поэтическое - именно в силу ее некоей внутренней абсурдности. По тому же самому делу были выпихнуты Наталья Малаховская, с младшей сестрой которой Машей мы почти дружили, и Татьяна Горичева, с которой я познакомился лишь в конце 80-х, но о которой уже тогда мне рассказывал приятельствовавший с ней мой учитель физики. Тогда она поражала мое воображение как пример: живя безвыездно в СССР, она занималась философией и находилась в переписке с Хайдеггером. Тот же учитель физики подарил мне, еще в школьные годы, сделанный Горичевой перевод пьесы Эжена Ионеско "Лысая певица", с которой начинался театр абсурда во Франции (а, вероятно, и некоторые увлечения самой Горичевой - вроде того же феминизма). Этот перевод вызвал у меня острейшее желание перевести все заново самому, что я и выполнил. Вряд ли этот мой перевод представлял художественную ценность, но так я еще в школьные годы приучился к чтению на французском.
С Валентином лично у нас установилась устойчивая симпатия, но его окружение меня напрягало. Это был весь художественный и художественно-критический андеграунд - еще один заметнейший сегмент среди завсегдатаев "Сайгона". Конечно, я там почерпнул много для себя важного. К тому времени я уже довольно много лет, как оставил мысли о собственных занятиях живописью, но еще вполне рассматривал себя как потенциального искусствоведа. В те годы я бы никогда не мог представить свою нынешнюю слепоту по отношению к какому бы то ни было изобразительному ряду. Но и тогда мне было понятней послушать искусствоведов (разумеется, тоже вполне андеграундных). Благодаря им, я до сих пор кое-как, но представляю себе развитие русской живописи в советский период - от Филонова через Стерлигова. Не знаю, как за московским, но за петербургским художественным андеграундом стояла вполне добротная художественная традиция (хотя, конечно, не ко всем участникам подобных вернисажей эти слова применимы буквально).
Валентин тогда очень увлекался и всячески рекламировал, даже через самодельные цветные фотоальбомы, своего молодого друга Александра Исачева, который жил тогда где-то не в Петербурге. Правда, его картины не у всех вызывали такой же энтузиазм, как у самого Валентина. Меня они оставляли равнодушным, и даже религиозные сюжеты на некоторых из них мною как религиозные не воспринимались. Уже тогда создавалось впечатление, что Исачев - это какой-то рано умерший талант. Он и действительно прожил не так уж долго: умер, правда, только в 1987, но в возрасте 32 лет. А среди тех молодых друзей-художников, которые постоянно общались с Валентином и помогали ему, мне особо запомнился Тимур Новиков, впрочем, тоже рано умерший (1958-2002). Тимур был очень заметен и в "Сайгоне", где вокруг него всегда крутились разные люди.
Вернисаж Валентина, за вычетом самих картин, как раз и был одним из тех "салонов", о которых ехидно спел Майк Науменко. Поговорить там было все-таки не с кем, так как даже с теми, с кем хотелось бы поговорить, нельзя было нарушать общий тон непринужденной болтовни. Когда народ расходился, можно было задержаться в узком кругу, но было понятно, что тогда придется пить, - не факт, что портвейн, но ясно, что разговора все равно не получится.
Все эти годы я вспоминаю Валентина с большой благодарностью. Как оказалось, он сильно повлиял на мое воспитание.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 36 comments