Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Categories:

критическая агиография

 1.2. «Великая нарратология», или художественная история

Обращаясь к поэмам Гомера, мы понимаем, что имеем дело с мышлением, в котором историческая реальность и реальность художественного вымысла особо не различаются. Для эпоса и прочего фольклора мы к этому привыкли. Но откуда у нас уверенность, что в более поздних литературных жанрах всё изменилось так уж радикально?

Вопрос непраздный. Ведь мы занимаемся агиографией, где вполне эпические повествования легко соседствуют с биографиями, сохраняющими даже мельчайшие бытовые подробности ушедших эпох… Все эти тексты явно функционировали и создавались для одной и той же аудитории и с, приблизительно, одинаковыми культовыми целями. Итак, по крайней мере, для агиографии о радикальном изменении тут говорить не приходится. Это станет еще более понятно тогда, когда мы подробнее рассмотрим логическое устройство исторического нарратива и «художественного» литературного произведения.

Начнем с исторического нарратива. Не потому, чтобы он был существенно проще, а потому, что он исследован, с логической точки зрения, гораздо менее полно, и поэтому, не проводя тут самостоятельных разысканий, мы сможем быстро исчерпать материал.

Идея о возвращении исторического и «литературного» нарратива к их общим корням была в наше время вновь сформулирована мыслителем старшего поколения, Полем Рикёром (Paul Ricœur, 1913—2005) в начале 1970-х годов. Впоследствии он подробно развил ее в трехтомной монографии «Время и рассказ»[1]: «…историография и литературоведение приглашаются вместе воссоздавать великую нарратологию, где за историческим рассказом и рассказом вымышленным будут признаны равные права»[2].

Основная идея «великой нарратологии» Рикёра — общность структуры исторического и вымышленного рассказа. Эта идея понятна интуитивно и может быть легко проиллюстрирована, например, в таких жанрах, как исторический роман (вымышленный нарратив с историческими личностями и ситуациями) или средневековая летопись (исторический нарратив с очень частыми вкраплениями того, что историки любят называть «легендами»). Недаром исторические романы нередко пишутся в качестве средства исторической реконструкции реальности. Но последовательная логическая разработка этой идеи представляет определенные трудности, и ее путь был Рикёром только намечен:

«…общее происхождение исторического и вымышленного рассказа само по себе не смогло бы служить объяснением родства двух видов повествования, — родства, очевидного даже в их наиболее разработанных формах: историографии и литературе. Следует выдвинуть другую причину этого устойчивого соответствия: воссоединение нарративного поля возможно лишь постольку, поскольку конфигурирующие операции, применяемые в обеих областях, могут быть измерены одной мерой. Такой общей мерой было для нас построение интриги. Поэтому не удивительно, что в вымышленном рассказе мы обнаружили конфигурирующую операцию, с которой и сопоставили историческое объяснение <…>. В этом смысле мы лишь вернули литературе то, что у нее позаимствовала история»[3].

Оказывается, «построение интриги» свойственно любому историческому нарративу, коль скоро он начинает отличаться от не имеющей определенных начала и конца фиксации фактов (например, где-нибудь на полях семейной Библии). Сюжеты с интригами выстраивали не только историки древности и средневековья, но и современные ученые, даже те из них, которые особенно напирали на свою приверженность к «позитивной науке». Впрочем, их труды исследовал уже не Рикёр, а пришедший к сходным идеям не без его влияния Хейден Уайт (Hayden White)[4].

Собственно, с этого момента — с выхода «Метаистории» Хейдена Уайта — и начинается нынешняя революция во взглядах на историографию.

Хейден Уайт проанализировал труды только четырех историков XIX века, но зато самых заметных (Мишле, Токвиля, Ранке и Буркхардта), — и проанализировал их как произведения литературные. Оказалось, что материала для такого анализа вполне достаточно.

Слабой стороной работы Уайта было его представление о теории литературы, целиком в русле тогдашнего структурализма. Он сам отчасти признаёт это сегодня:

«“Метаистория” принадлежит определенному, “структуралистскому” этапу развития западной гуманитарной науки. Сегодня я писал бы её иначе. Тем не менее, я думаю, что она внесла свой вклад во всестороннюю теорию историографии, поскольку с одинаковой серьёзностью отнеслась к статусу историографии как письменного дискурса и к её статусу как научной дисциплины. Большинство исторических трактовок историографии исходят из того, что со сциентизацией истории в XIX веке (с обретением историей статуса научной дисциплины) исторические исследования утратили свои тысячелетние связи с риторикой и литературой. Но описание истории остаётся риторическим и литературным, поскольку продолжает использовать обычные грамотные речь и письмо как наиболее предпочтительные средства для выражения результатов исследования прошлого. Пока историки продолжают использовать обычные грамотные речь и письмо, их репрезентации феноменов прошлого, равно как и мысли о них, останутся “литературными” — “поэтическими” и “риторическими” — отличными от всего, что считается специфически “научным” дискурсом»[5].

Свой подход Уайт назвал «тропологией» — изучением поэтических тропов, с помощью которых историографическое повествование обретает «литературный» характер. Собственно, именно ту форму «тропологии», которую предложил Уайт в 1973 году, он сегодня считает не вполне адекватной. А мы и тем более не будем на ней останавливаться, так как вовсе не в ней главное достоинство его книги.

В «Метаистории» была предложена неудачная (структуралистская) научная теория, но главное значение книги в том, что там оказалась эксплицитно сформулирована новая научная программа, только намеченная у Рикёра: возможность интерпретации любого историографического текста, даже самого «научного», как текста литературного, или, что то же самое, рассмотрение обоих типов повествования, объединенных Рикёром в качестве единого предмета изучения «великой нарратологии», исходя из их внутренней общности.

Была и еще одно обстоятельство, почему работа Уайта была воспринята как значительно более революционная, нежели работы Рикёра.

Рикёр развивал свои мысли о единой «великой нарратологии» в русле концепции мимесиса, тогда как Уайт выбрал структуралистскую парадигму. Такой выбор был возможен, так как не требовал перехода к существенно иным логическим основаниям теории[6]. Однако, структуралистский подход вызывающе подчеркивал исчезновение принципиального различия между историческим повествованием и художественной литературой.

В современной историософии, сохраняющей примат «объективной реальности», подход Рикёра и Уайта стимулировал развитие новых концепций «историцизма»[7]. Ситуация аналогична реакции мыслителей Венского кружка на Копенгагенскую интерпретацию (сходство усугубляется тем, что Карл Поппер тоже создал одну из версий «историцизма»)[8].

Тем временем, события развивались стремительно. В 1980 году появилось то, что вскоре оказалось возможным использовать как мост от структуралистского литературоведения к логике, чтобы уйти от структурализма навсегда, — монография лингвиста Дж. Лакоффа и логика М. Джонсона «Метафоры, которыми мы живем»[9]. Там была разработана так называемая когнитивная теория метафоры, которая получила дальнейшее развитие не только в когнитивной лингвистике Дж. Лакоффа, но и в прямо касающейся нас нарративной логике голландского философа Франка Анкерсмита (Frank R. Ankersmit) (поэтому, несмотря на все различие своих предметов, когнитивная лингвистика и нарративная логика являются генетически и структурно родственными дисциплинами).

Концепция нарративной логики, опубликованная в 1983 году, существует без принципиальных изменений по сей день, хотя автор в последнее время настроен к ней несколько критично. Впрочем, новейшие идеи Анкерсмита относительно примата в историческом познании «опыта» над «истиной» находятся вполне в русле эмпиризма Куайна, подчеркивая неустранимость субъекта опыта из «истории», то есть теоретическую невозможность «объективной» истории, независимой от «наблюдателя»[10]. Анкерсмит не обращается к Куайну напрямую, но зато прилагает к собственной теории столь любимый Куайном термин «эмпиризм»[11].   



[1] P. Ricœur, Temps et récit, I—III (Paris, 1981, 1983, 1984) (Points. Essais); начат, но не закончен изданием рус. пер.: П. Рикёр, Время и рассказ / Пер. с фр. Т. А. Славко. Т. I, II (М.—СПб., 1998, 2000) (Книга света).

[2] Рикёр, Время и рассказ, т. II, с. 161, выделено мной; в переводе я исправил кальку с французского «литературная критика» на соответствующий русский термин «литературоведение».

[3] Рикёр, Время и рассказ, т. II, с. 162.

[4] Его основный труд: Х. Уайт, Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX века / Пер. с англ. под ред. Е. Г. Трубиной и В. В. Харитонова (Екатеринбург, 2002); оригинальное изд. 1973 года; см. у Рикёра об Уайте подробно в тт. I и III «Времени и рассказа».

[5] Предисловие к русскому изданию «Метаистории», 2001 г.

[6] См. выше, раздел 1.1, о логических предпосылках структуралистского литературоведния.

[7] J. Margolis, The Flux of History and the Flux of Science (BerkeleyLos AngelesLondon, 1996) 188–193: критика Рикёра и Уайта за то, что они «утратили реализм исторического (и физического) прошлого», и вывод о том, что их глаголемые заблуждения как раз и создают стимул для нового историцизма.

[8] Члены так называемого Венского кружка еще около 1907 года поставили себе цель «сделать философию научной» — на том основании, что философия не имеет никакого особого по отношению к науке поля для исследования. Однако, в середине XX века эта задача перевернулась: стало еще более критичным сделать науку «философской», что, фактически, означало для неопозитивистов дать такую интерпретацию квантовой теории, которая, в отличие от ее Копенгагенской интерпретации (Нильса Бора и Вернера Гейзенберга), могла бы быть согласована с рационализмом в духе XIX века ценой непринципиальных реформ — не затрагивая основ научных представлений о реальности. Именно в этом деле преуспел Карл Поппер, когда его рационалистическая концепция научного знания получила удар с неожиданной стороны, — от Томаса Куна, предложившего совершенно «иррациональный» (с позитивистской точки зрения) взгляд на развитие науки. См.: Виктор Крафт, Венский кружок. Возникновение неопозитивизма. Глава новейшей истории философии / Пер. А. Никифорова (М., 2003) [оригинальное немецкое изд. 1950 г.]; Т. Кун, Структура научных революций / Составитель В. Ю. Кузнецов (М., 2001) [сборник, куда вошли также работы И. Лакатоса «Фальсификация и методология научно-исследовательских программ» и «История науки и ее рациональные реконструкции», а также материалы дискуссий между Томасом Куном и Имре Лакатосом с участием Карла Поппера]; П. П. Гайденко, Эволюция понятия науки. Становление и развитие первых научных программ (М., 1980) (Библиотека всемирной истории естествознания); она же, История новоевропейской философии в ее связи с наукой (М., 2000) (Humanitas).

[9] Рус. пер. под ред. А. Н. Баранова: М., 2004.

[10] Анкерсмит, правда, совершенно не понимает соотношения своего подхода с естественнонаучным, который существует для него только в виде позитивизма. По его мнению, в естественных науках эмпиризм приближает к позитивизму, а в истории — наоборот, и это именно потому, что исторический эмпиризм неотделим от субъекта историка: «Короче говоря, в науке опыт является атрибутом мира, в истории же он одновременно — атрибут мира и субъекта» [Ф. Р. Анкерсмит, Возвышенный исторический опыт / Рус. пер. под ред. А. А. Олейникова (М., 2007) (оригинальное изд. — 2005) 28–29, особ. 29]. Сказать такие слова о науке можно только полностью проигнорировав квантовую теорию и принцип дополнительности Нильса Бора, где опыт необходимым образом связывается с субъектом.

[11] Этой концепции Анкерсмит посвятил монографию «Возвышенный исторический опыт».

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments