Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Categories:

критическая агиография

1.6. Возможные миры: «третий путь» между Крипке и Льюисом

 

Понятие «возможных миров» восходит к Лейбницу, но почти никто сейчас не берется утверждать в точности, что он имел под этим в виду. Свои мысли о возможных мирах Лейбниц излагал отрывочно, не столько в трактатах (из которых тут выделяется «Теодицея», 1710), сколько в научной переписке. Как бы то ни было, Лейбниц стал источником вдохновения для многих философов в самых разных областях знаний.

Идеи Лейбница через его ученика Христиана Вольфа (Christian Wolff или Wolf, 1679—1754; между прочим, учителя Ломоносова) повлияли на некоторых немецких литературоведов в XVIII веке, особенно на А. Г. Баумгартена (Alexander Gottlieb Baumgarten, 1714—1762; ученик Вольфа; его считают основателем эстетики как особой научной дисциплины), но постепенно эта традиция заглохла. Долежел сознательно поставил себе целью ее воскресить в современном научном контексте.

В целом же в философии возрождение логики возможных миров связано с двумя именами — Алексиуса Майнонга (Alexius Meinong, 1853—1920) и, уже в наше время, Сола Крипке (Saul Aaron Kripke). После статьи Крипке 1963 года[1] начинается разворачивание различных версий семантики возможных миров в современной аналитической философии. Как видно уже из названия статьи, Крипке обратился к концепции возможных миров в интересах модальной логики (тему модальной логики мы пока оставляем в стороне, так как нам придется еще довольно много заниматься ей ниже[2]).

Среди семантик возможных миров две концепции являются крайними: самого Крипке и Дэвида Льюиса (David Kellogg Lewis, 19412001) — ученика Куайна, но пошедшего совершенно особым путем.

Крипке рассматривает единственный «наш» реальный мир как один из элементов множества миров, логически возможных. Таким образом, возможные миры Крипке — это абстрактные понятия, служащие для интерпретации статистического характера закономерностей одного-единственного реального мира.

Такие — абстрактные, а не реальные — возможные миры оказываются подходящим «сырьем» для создания логики возможных миров художественного вымысла, и поэтому Долежел в своих общефилософских представлениях о семантике возможных миров остается, в общем и в целом, в пределах подхода Крипке — надо сказать, наиболее распространенного в современной философии.

Однако понятие единственного «актуального мира» далеко не столь очевидно, как это может показаться. О трудностях, которые оно создает для литературоведения, использующего многомировую семантику, хорошо заметила Елена Самино, которая также обратила внимание и на трудности, связанные с попытками (характерными для Долежела: см. выше, раздел 1.5) точно разграничить художественный (фиктивный) и нехудожественный (не фиктивный) нарративы: выбор того, что именно считать «актуальным», слишком в большой степени — дело вкуса[3].

Дэвид Льюис в начале 1970-х годов заявил противоположную позицию, которую он назвал «модальным реализмом». Наиболее зрелым и подробным ее изложением стала монография «О множественности миров» (1986)[4].

«Модальный реализм» определеяется в ней как «[T]he thesis that the world we are part of is but one of a plurality of worlds, and that we who inhabit this world are only a few out of all the inhabitants of all the worlds» (p. vii) и, в другом месте: «[A]bsolutely every way that a world could possibly be is a way that some world is…» (p. 86). Если в начале 1970-х Льюис был едва ли не единственным из профессиональных философов, кто придерживался подобных взглядов, то уже через десять лет они оказались весьма востребованными (только что цитированная монография сложилась на основании курса публичных лекций 1984 года).

Едва ли это не коррелировало с постепенной сменой поколений среди ученых-физиков, которое привело в 1990-е годы к тому, что Копенгагенская интерпретация стала заметно терять свою популярность, и с ней стала успешно конкурировать обновленная «многомировая интерпретация» Х. Эверетта (Hugh Everett III, 1930—1982) — на которую почти никто не обратил внимания в момент ее появления в 1957 году, но которая стала усиленно разрабатываться уже без участия Эверетта с конца 1960-х. Опросы среди физиков в 1990-е годы дают разные результаты относительно того, которая из двух интерпретаций — Копенгагенская или «многомировая» — популярней, но сама подобная конкурентоспособность последней представлялась бы немыслимой еще в 1970-е годы. Примечательно, что среди сторонников «многомировой» интерпретации оказались крупнейшие физики нашего времени — Р. Фейнман (Richard P. Feynman, 1918—1988) и С. Хокинг (Steven Hawking).

«Многомировая интерпретация» стремится быть, скорее, научной концепцией, нежели философской, но она включает, несомненно, философское положение о том, что волновая функция представляет вполне реальные состояния, однако, относящиеся к разным мирам, которые все существуют одновременно, но между которыми невозможен физический контакт. Тем самым спасается понятие «объективной реальности», однако, за это приходится заплатить дорогой ценой: таких «объективных реальностей» становится необозримо много.

Льюис избегал ссылаться на «многомировую интерпретацию» квантовой физики в своих философских работах, однако, в его последнем докладе — фактически, философском завещании — это табу было снято[5]. Прочитанный за три месяца до смерти в 2001 году, а опубликованный только в 2004 году, этот доклад предлагает объяснение принципа «модального реализма», целиком построенное вокруг интерпретации квантовой механики. Льюис подробно критикует в нем «многомировую» интерпретацию, но только за логическую непоследовательность и внутренние «нестыковки». Его собственная позиция еще радикальнее, и он делает из (своей собственной версии) концепции Эверетта такие выводы, которых прежде него не делал никто.

Вся статья, начиная с названия и эпиграфа:

I really pity

Schrödinger’s kitty —

посвящена нелегкой судьбе кошки из мысленного эксперимента, которым Шрёдингер хотел доказать абсурдность Копенгагенской интерпретации. Эта кошка оказалась в одной герметичной камере с запаянным сосудом, содержащим синильную кислоту. Пока сосуд остается запаянным, здоровью кошки ничто не угрожает. Но в той же камере есть устройство, которое может разбить сосуд в том случае, если оно детектирует частицу, образующуюся в результате квантового события — радиоактивного распада (я намеренно упрощаю описание конструкции, придуманной Шрёдингером). Тогда камера заполнится парами синильной кислоты, и кошка умрет. Суть эксперимента в том, что событие макромира — возможная смерть кошки — оказывается зависящим напрямую от события микромира — акта радиоактивного распада.

Событие микромира определяется законами квантовой механики, имеющими вероятностный характер. Если интерпретировать эту вероятность в соответствии с Копенгагенскими принципами, то, в отсутствие наблюдателя, мы имеем суперпозицию всех возможных состояний — то есть мы должны утверждать, что в камере находится некая смесь мертвой и живой кошки, описываемая волновой функцией Шрёдингера. Открыв камеру, мы совершим акт наблюдения (будет иметь место так называемый коллапс волновой функции), и тогда уже увидим либо мертвую, либо живую кошку; но в этом акте мы сами будем необходимой составляющей реальности эксперимента. Нильс Бор выходил из этого парадокса при помощи утверждения о том, что, в отсутствие наблюдателя, вообще нельзя говорить о реальности в строгом смысле слова. Поэтому он и отказывался приписывать волновой функции Шрёдингера непосредственно онтологический статус.

В «многомировой» интерпретации всё происходит иначе: абсолютно все возможные состояния признаются реальными, а их несовместимость между собой объясняется тем, что они принадлежат разным мирам. Событие радиоактивного распада, которое делает вероятными и мертвую, и живую кошки, — это один из актов разделения мира на две «ветви»: кошек становится две, одна живая, а другая мертвая. При совершении акта наблюдения наблюдатели тоже раздваиваются. Никакого коллапса волновой функции быть не может, так как вместо этого происходит реализация разных состояний посредством умножения возможных — и становящихся реальными! — миров.

Дэвид Льюис додумал эту концепцию до конца — весьма, надо сказать, безрадостного конца. Кошку Шрёдингера, как выясняется, нужно жалеть вовсе не по причине ее возможного убиения и даже не по причине ее «размазывания» между состояниями жизни и смерти, а именно из-за перспективы постоянно оставаться живой в какой-то из «ветвей» возможных — и реальных — миров. Любая ситуация, в которой живое существо может умереть, имеет альтернативу — и эта альтернатива, согласно принципу «модального реализма», тоже всегда реальна. Поэтому возникает особый род бессмертия, в котором человек разрушается, но не умирает. Это бессмертие, похожее на «бессмертных» (Struldbruggs) из третьего Путешествия Гулливера (гл. 10) Джонатана Свифта (1726 год), но гораздо более мучительное. Собеседники Гулливера теряли только волосы, зубы и вкусовые ощущения, но, в действительности, нет никаких причин, чтобы прижизненный телесный распад не заходил гораздо дальше. «При таких условиях вечная жизнь превращается в вечную муку»[6]. (Тут трудно не вспомнить, что эти слова принадлежат человеку, уже почти год как умиравшему от диабета и жившему с пересаженной почкой.) Если не бывает коллапсов волновой функции, то жизнь оказывается вечной. Но наступает время, когда она не стоит того, чтобы жить. И именно это, по Льюису, а не вероятность смерти — реальная причина пожалеть кошку Шрёдингера.

«Everett’s idea is elegant, but heaven forefend it should be true! Sad to say, a reason to wish it false is not a reason to believe it false»[7]. [«Идея Эверетта элегантна, но Боже упаси, чтобы она оказалась истинной! К прискорбию, причина желать, чтобы она была ложной, — это еще не причина, чтобы верить, что она ложная»].

Итак, мы обозрели две крайности семантики возможных миров. Обе крайности «спасают» представление о реальности «объективной реальности», то есть такой действительности, реальность которой абсолютно независима от «наблюдателя».

Обе крайности приводят к парадоксам. В семантике Крипке невозможно объяснить законы квантовой физики (не сами законы, а то, какое отношение они имеют к реальности), а в семантике Льюиса возможно всё, что угодно, но такой ценой, что, по сравнению с ней, даже Копенгагенская интерпретация может показаться цветочками...

Но наша задача — найти такую семантику возможных миров, которая была бы адекватна иудео-христианской космологической традиции и, в частности, агиографии. Очевидно, что на эту роль не годятся ни семантика Крипке, ни семантика Льюиса.

Если верить нашим выводам, сформулированным в первой части этого исследования[8], эту семантику следует искать в согласии с Копенгагенской интерпретацией квантовой теории. Тогда мы должны отнестись к возможным мирам аналогично тому, как Нильс Бор отнесся к волновой функции Шрёдингера: отказаться от однозначного определения их онтологического статуса.

Что это означает применительно к естественнонаучному нарративу — достаточно очевидно, так как мы тут не говорим ничего нового по сравнению с тем, что уже было сказано создателями Копенгагенской интерпретации: возможные миры реальны в том смысле, в каком они «имеют отношение к» реальности, то есть мера их реальности пропорциональна их вероятностным значениям. Эта мера всегда меньше единицы, так как вполне реальным («мера реальности» = 1) является только то, что обнаруживается в ситуации взаимодействия, когда можно говорить о «коллапсе возможных миров» (аналогично «коллапсу волновой функции»).

В современной формальной логике также происходит кристаллизация идей, подобных нашим только что высказанным. В частности, А. М. Анисов в недавней статье[9] следующим образом формулирует онтологическую суть своих идей:

«При нашем подходе возможные миры существуют не наряду с действитель­ным миром [как это у Крипке. — В. Л.], а в совокупности его составляют [в этом сходство с Льюисом. — В. Л.]. Действительный мир распадается на возможные миры потому, что ему объективно присуща неопределенность [а вот у Льюиса не только не признается неопределенность, но и сама его идея «модального реализма» была нужна для того, чтобы избежать признания неопределенности как объективного свойства реального мира. — В. Л.]. Точнее говоря, возможные миры в нашем смысле совпадают друг с другом в определенной части реального мира, и различаются лишь в отношении его неопреде­ленной части. Она потому и неопределенна, что в реальности ее нельзя свести к чему-то одному».

Мы бы добавили к этому рассуждению лишь уточняющее замечание: определенность реального мира возможна только в качестве приемлемого для нас приближения. Мир, если мы хотим описывать его «объективные», то есть существующие без нашего участия, свойства, является, скажем так, неопределенным по определению. Неопределенность — это и есть наша плата за объективность, о чем нам так подробно говорит Копенгагенская интерпретация квантовой теории.

Обычно семантика возможных миров применялась к интерпретации квантовой теории с целью найти альтернативу Копенгагенской интерпретации, а мы применили ее просто для того, чтобы другими словами сформулировать ту же самую Копенгагенскую интерпретацию. Отсюда у нас и возникло представление о «степени (мере) реальности», которая принимает значения в промежутке от 0 до 1 (более строго это понятие будет разъяснено ниже, в разделе ччч). Однако, повторим, ничего нового для современной философии в содержании нашего рассуждения нет. По сути дела, оно тривиально и имеет ровно ту же самую достоверность, что и сама Копенгагенская интерпретация.

Но мы претендуем, однако, на то, что такая семантика возможных миров применима и для интерпретации исторического и художественного нарративов. Вот это заявление не является ни тривиальным, ни очевидным, и его обоснованием мы и займемся в следующих главах. В них мы должны будем рассмотреть возможные миры исторического и художественного нарративов (главным образом, на материале агиографии), и тогда уже получить возможность сравнить устройство этих миров с возможными мирами естествознания.

Забегая вперед, скажем, что именно однородность внутреннего устройства возможных миров всех трех типов нарратива позволяет им мирно уживаться в пределах иудео-христианской нарративной традиции — апокалиптической и агиографической.



[1] S. Kripke, Semantical Considerations on Modal Logic, Acta Philosophica Fennica 16 (1963) 83–94; имеются многочисленные переиздания и рус. пер.: С. Крипке, Семантическое рассмотрение модальной логики, в: Се­мантика модальных и интенсиональных логик. Под ред. В. А. Смирнова (М., 1981).

[2] В ч. 3 этой работы.

[3] Samino, Language and World Creation…p. 83–84: «What is taken as “actualis not an absolute notion, but is dependent on historical, cultural and ideological facts»; ср. Ibid., 83–85, 108–109.

[4] D. Lewis, On the Plurality of Worlds (Oxford, 1986).

[5] D. Lewis, How Many Lives Has Schrödinger’s Cat ? // Australasian Journal of Philosophy 82 (2004) 3–22; весь этот номер (Nr 1) журнала посвящен Льюису и его необычным взглядам.

[6] Lewis, How Many Lives…, p. 21.

[7] Lewis, How Many Lives…, p. 21.

[8] Ч. 1….

[9] А. М. Анисов, Логика неопределенности и неопределенности во времени, Online JournalLogical Studies (2002) No. 8.  1–27 http://www.logic.ru/Russian/LogStud/08/LS_8_r_Anisov.zip .

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 18 comments