Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Categories:

критическая агиография

1.7. Принцип онтологической гомогенности и «парадокс Долежела»

 

Вернемся к проблемам художественного нарратива, затронутых нами выше (в разделе 1.5). Итак, почему же мы не хотим согласиться с Долежелом в том, чтобы считать возможные миры художественных нарративов полностью фиктивными? Полным ответом на этот вопрос может быть только альтернативная нарратологическая теория, которую мы и надеемся изложить в этой книге. А пока только остановимся на трудностях подхода Долежела. Этот вопрос имеет и самое близкое отношение к нуждам критической агиографии.

Долежел опирается, главным образом, на предложенную Крипке концепцию «жестких десигнаторов» (rigid designator), которую Крипке относит, в первую очередь (но не исключительно), к именам собственным (p. 18–19, 233–234)[1]. «Жесткими» (в отличие от «нежестких», или «акцидентальных») десигнаторов являются, по определению Крипке, такие, которые «обозначают один и тот же объект в каждом из возможных миров».

Так, например, жесткий десигнатор «Наполеон» обозначает сразу и исторического Наполеона, и Наполеона из «Войны и мира», и, скажем, Наполеона из пьесы немецкого экспрессиониста Георга Кайзера (Georg Kayser) «Наполеон в Новом Орлеане» (1937), в котором Наполеону удается сбежать с острова Святой Елены и продолжить свою карьеру в Новом Орлеане (пример Долежела).

В традиционном («одномировом») литературоведении рассмотрение литературных произведений, в которых действуют персонажи, известные из реальной истории, представляет существенные трудности. Принимая, что в произведении действуют вымышленные герои вместе с историческими, такое литературоведение не может сохранить представления о гомогенности художественного произведения. Получается, например, что требуется одна семантика для Наполеона и другая для Пьера Безухова (р. 233–234, n. 32). Позиции Долежела в критике такого подхода очень сильны, так как для него Наполеон из «Войны и мира» и Пьер Безухов суть одинаково герои одного из возможных миров художественного нарратива.

Долежел формулирует, в связи с этим, принцип онтологической гомогенности возможного мира художественного нарратива: все герои (и всё вообще, что упоминается в художественном нарративе) принадлежат одному и тому же возможному миру и имеют поэтому одинаковый онтологический статус. Этот принцип является для него фундаментальным, и еще более фундаментальным он будет являться для нас.

Что касается вымышлены персонажей, то и их имена ведут себя как жесткие десигнаторы. По этому поводу Долежел ссылается на детальный анализ проблемы в книге Павела (p. 233, n. 30)[2].

Однако, подход Долежела имеет тут свои трудности, которые ничем не меньше, чем те, что возникают в «одномировом» литературоведении.

Долежелу приходится утверждать, что «Наполеон Толстого не менее фиктивный, чем его Пьер Безухов, а Лондон Диккенса[3] не более актуальный, чем Страна Чудес Кэрролла» (р. 18). Иначе Долежел сказать и не мог, коль скоро он решил исходить из абсолютной фиктивности возможных миров художественных произведений. Коль скоро действует принцип онтологической гомогенности, то все герои художественного произведения должны быть одинаково фиктивны.

Назовем этот вывод «парадоксом Долежела», по аналогии с «парадоксом Анкерсмита». Оба парадокса заключаются в отрицании очевидного исторического опыта. Различие в том, что Долежела такой вывод удовлетворяет (на том основании, что весь мир, который он описывает, представляется ему фиктивным), а Анкерсмита — нет (но и он не находит разрешения для парадокса).

Рассмотрим подробнее, каким именно образом Долежел впадает в противоречие с фактами общеизвестными и очевидными.

Толстой написал свой роман как своеобразное историософское исследование, или, еще более точно, как некий мысленный эксперимент из области истории. Для самого автора создание «Войны и мира» имело те же самые цели, какие для историка имеет его собственная работа, хотя вместо более академических методов он избрал то, что мы назвали мысленным экспериментом. В частности, Толстой пытался реконструировать, хотя и специфическими методами художественной литературы, образ именно исторического Наполеона. Собственно говоря, у нас нет ни малейшего основания считать (по крайней мере, считать априорно), что Толстой справился с этой задачей хуже, чем, например, Е. В. Тарле (автор исторической монографии «Наполеон», 1941), которого, однако, никто не станет упрекать в вымысле — по крайней мере, в художественном (то есть преднамеренном) вымысле.

Если Долежел считает, что реконструкция исторического образа Наполеона в «Войне и мире» принципиально не может обладать такой же достоверностью, как аналогичная (по цели) работа Тарле, то это нуждается в отдельном обосновании. В частности, в таком обосновании следовало бы разъяснить, почему субъективные намерения автора (его претензии на создание историософского исследования в форме романа) не могли привести ни к чему, кроме создания очередной художественной фантазии.

Но Долежел не только не дает подобного объяснения, но и впадает в более заметные противоречия со своими собственными принципами. Принцип онтологической гомогенности оказывается не действующим в отношении литературных персонажей, имеющих реальные прототипы. Одинаковая семантика для всех героев литературного произведения оборачивается семантическим разрывом между литературными героями и их историческими прототипами, если таковые имеются. Казалось бы, теория жестких десигнаторов для того и нужна, чтобы увидеть единство всех Наполеонов, исторических и литературных. Если бы для литературного произведения это единство не было важным, то в нем не было бы героя по имени Наполеон. Но в теории Долежела единство Наполеонов несовместимо с единством возможного мира конкретного литературного произведения. Долежел готов рассматривать то и другое, но лишь по отдельности, причем, соответствующие теории будут несовместимы друг с другом.

Конечно, подобная несовместимость не обязательно говорит о логической ошибке. Но в таком случае нужно было бы предложить какой-то аналог «соотношения неопределенностей» (если воспользоваться аналогией с квантовой механикой) для обеих картин. Долежел этого не делает. А я, со своей стороны, думаю, что сама эта проблема — а это все тот же «парадокс Долежела» — возникает вследствие логической ошибки, некритически унаследованной Долежелом и Павелом от Крипке.

Слегка забегая вперед, мы можем предупредить, что мы будем настаивать на решении, которое приписывает некоторую отличную и от нуля, и от единицы «меру реальности» сразу и Наполеону Толстого, и Пьеру Безухову, и Наполеону Тарле. Что касается Наполеона Тарле, то после сказанного выше об историческом нарративе (разделы 1.3 и 1.4) должно быть понятно, что, при всем уважении к работе историка, этого Наполеона (нарративную сущность «Наполеон») всё же не следовало бы путать с Наполеоном исторической реальности. Но, что касается Наполеона Толстого, то — при всем возможном несогласии с историософскими воззрениями писателя — ему нельзя совсем уж отказывать в исторической достоверности. Наконец, что касается Пьера Безухова — то вопрос о его онтологическом статусе мы еще обсудим чуть ниже (в разделе 1.9).

Упомянув сейчас о «нарративной сущности» «Наполеон», мы уже указали на наше несогласие с Долежелом в области самих логических оснований его рассуждений. Интуитивно ясно, что «нарративная сущность» и «жесткий десигнатор» по Крипке это не одно и то же. К этому надо добавить, что концепция жесткой десигнации и особенно в том виде, в каком она представлена у Крипке, несмотря на всю свою популярность, особенно в 1980-е годы, далеко не бесспорное основание для построения семантики возможных миров[4], и Долежел, по всей видимости, не осознает ее внутренних трудностей. Решившись пойти вслед за Крипке, Долежел и пришел к своему парадоксу.

Суть той теории, которую мы собираемся изложить ниже (в следующих главах этой книги), будет состоять в том, что для нас все Наполеоны — всегда в той или иной степени, тем или иным образом фиктивны (выражаясь более точно, не являются «истинными» в смысле Гудмена, хотя вполне могут являться «правильными» в его же смысле). Но также они и всегда, в той или иной степени, тем или иным образом, историчны («истинны» в смысле Гудмена): даже в пьесе Георга Кайзера. «Наполеон» никогда не бывает вполне тождественен самому себе, то есть он никогда не является «жестким десигнатором» в смысле Крипке. И причина тут в том, что таких жестких десигнаторов (именно в смысле Крипке) не существует вовсе. Долежел некритично подошел к концепции Крипке и, таким образом, ввел логическую ошибку в собственную теорию.

Сейчас мы укажем только на некоторые и уже классические аргументы оппонентов Крипке, которые нам кажутся важными также и для нарратологических теорий. За каждым из этих аргументов, разумеется, стоит своя собственная теория референции, но теории референции как таковые мы в данном случае не обсуждаем. Мы хотим лишь показать, насколько проблемным и, следовательно, малопригодным для построения теоретической нарратологии является понятие «жесткого десигнатора» по Крипке. Поэтому нас интересует только критический потенциал приводимых ниже аргументов.

·             Мысленный эксперимент «Земля-Двойник» («Twin Earth») Хилари Патнема (Hilary Putnam)[5]. На Земле-Двойнике все до мельчайших подробностей совпадает с нашей Землей, но за одним исключением: функции воды на ней исполняет внешне ничем не отличающаяся жидкость с формулой не H2O, а XYZ. «Вода», как родовое понятие, также относится к числу жестких десигнаторов по Крипке[6]. Совершенно идентичные обитатели обеих планет одним и тем же словом «вода» называют разные жидкости. Референции одного и того же десигнатора «вода» в разных мирах оказываются разными[7].

·             Мысленный эксперимент «Болотный человек» («Swampman») Дональда Дэвидсона (Donald Davidson, 1917—2003; ученик Куайна)[8]. Придуман специально в развитие предыдущего эксперимента; для нас дополнительно интересен тем, что в качестве «жесткого» (якобы) десигнатора выступает имя собственное. Предположим, пишет Дэвидсон, я оказался на болоте рядом с сухим деревом, в которое ударила молния. Она убила Дональда Дэвидсона, рассеяв его на молекулы, но совершенно случайно собрала из дерева (и из других молекул) точно такое же живое существо, которое имело в голове абсолютно все мысли Дональда Дэвидсона. Из окружающих никто ничего не заметил. Новый «Дэвидсон», The Swampman, «припоминает» какие-то истории с друзьями или из «своей» личной жизни. Но на самом деле ему совершенно нечего вспоминать, так как все это происходило не с ним. На самом деле, вообще проблематично называть его личностью (Дэвидсон использует для него местоимение «it»). Его «мысли», основанные на воспоминаниях, которые не являются воспоминаниями, по сути дела, вообще не являются мыслями. (Дэвидсон не отрицает, что со временем его двойник может обрасти собственными опытом и воспоминаниями и научиться мыслить). Это более сильный, чем в эксперименте «Земля-Двойник» случай подмены референции: там различался хотя бы химический состав, а здесь даже он идентичен. Но различие все-таки есть: у Дэвидсона и его двойника разные «каузальные истории»[9].

·             Возвращение на новом уровне к дескрипционизму Фреге и Рассела, против которого и была полемически заострена концепция «жестких десигнаторов» Крипке (а также концепции Патнема и Дэвидсона) — Джон Сёрль[10]: вопреки Крипке, «жесткой» десигнации самой по себе не существует, и, вопреки Патнему, референция собственного имени не зависит принципиально от внешней реальности, а зависит от «интенционального содержания», то есть от того, что имеют в виду субъекты коммуникации (и тогда уже неважно, используются ли собственные имена, дескрипции и т. д.).

Изложенные примеры далеко не исчерпывают всех спорных моментов, связанных с принятием концепции «жестких десигнаторов» Крипке, но, думаю, их достаточно, чтобы объяснить наш отказ использовать ее в собственных теоретических построениях. Повторим, что именно эта концепция представляется нам источником логической ошибки, приводящей к «парадоксу Долежела».



[1] Сформулировано Крипке в 1970 г.; наиболее детальное авторское изложение в: S. Kripke, Naming and Necessity (Cambridge, Mass., 1980).

[2] Pavel, Fictional Worlds, 31–42 (Fictional Beings and the Causal Theory of Names). Отталкиваясь от рассуждений Дэвида Каплана и Кейта Доннеллана о референции к возможным, но не существующим актуально объектам, Павел приходит к выводу о принципиальном тождестве способа функционирования имен собственных героев художественного произведения, независимо от того, имели они или нет прототипов в исторической реальности. Поскольку относительно имен актуально существующих лиц Павел исходит из заранее принятой позиции Крипке, он с необходимостью делает вывод о том, что имена вообще всех литературных героев являются жесткими десигнаторами. Непосредственно же из рассуждений самого Павела следует только то, что имена литературных персонажей в отношении референции ведут себя одинаково.

[3] Лондон Диккенса выполняет в примерах у Долежела ту же роль, что у нас Петербург Достоевского.

[4] Современное состояние философских дискуссий по этой теме см. в: Joseph LaPorte, Rigid Designators, in: Stanford Encyclopedia of Philosophy (24 Oct. 2006) http://plato.stanford.edu/entries/rigid-designators/ ; автор сейчас готовит монографию о жестких десигнаторах.

[5] Впервые изложен в статье «Значение и референция» (1973), переизданной в доработанном и расширенном виде под названием «Значение ‘значения’» (1975) [рус. пер.: Х. Патнем, Философия сознания / Пер. с англ. Л. Б. Макеевой, О. А. Назаровой (М., 1999) 164–234]; наиболее поздняя версия, с учетом последовавшей полемики, в монографии 1981 г.: Х. Патнем, Разум, истина и история / Пер. с англ. Т. А. Дмитриева и В. А. Лебедева (М., 2002) (Философия) 38–69 (гл. 2: «Проблема референции»). В последней версии условия мысленного эксперимента несколько варьируются, чтобы можно было ответить некоторым критикам. Патнем не отрицает понятие жесткого десигнатора, но дает ему существенно иную, нежели у Крипке, трактовку.

[6] В этой части концепция Крипке считается наиболее проблемной, о чем упоминает также и Долежел (p. 233, n. 30). См. обзор дискуссий в: LaPorte, Rigid Designators.

[7] Патнем использует этот эксперимент как демонстрацию «семантического экстернализма» — тезиса о том, что значения (референции) находятся вне нашего сознания, и, строго говоря, участники коммуникации, употребляющие одни и те же слова, не имеют возможности точно узнать их значения.

[8] D. Davidson, Knowing One’s Own Mind, Proceedings and Addresses of the American Philosophical Association 60 (1987) 441–458 [переиздано в: Idem, Philosophical Essays. Vol. 3: Subjective, Intersubjective, Objective. (Oxford etc., 2001) 15–38].

[9] Дэвидсон использует этот эксперимент для обоснования еще более радикальной, чем у Патнема версии семантического экстернализма. Обратим внимание, что и Патнем, и Дэвидсон (в отличие от Куайна) исходят из концепции объективной реальности как фундаментальной, и пафос их исследований (особенно эксплицитный у Дэвидсона) именно в том, чтобы отстоять ее объективность от причуд референции человеческого языка. Дэвидсон даже называет «новый антисубъективизм» (этим термином он тут обзначил семантический экстернализм) «революцией» в нашем образе мышления о философии: D. Davidson, The Myth of the Subjective [1988], in: Idem, Philosophical Essays. Vol. 3: Subjective, Intersubjective, Objective, p. 39–52, особ. 47. Нельзя сказать, чтобы этот объективистский пафос в большой степени разделялся Куайном.

[10] John R. Searle, Intentionality: An Essay in the Philosophy of Mind (Cambridge, 1983) 231–261 (Ch. 9: Proper Names and Intentionality).

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments