Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Categories:

критическая агиография

2.1. Интертекстуальность, текстура и агиографический субстрат

 

«Не заметить» совместного присутствия функций «конструирующей» (world-constructing) и «интерпретирующей» (world-imaging) в современном художественном тексте бывает легко еще и потому, что в литературе Нового времени весьма жестко противопоставлялись функции написания художественного текста и его чтения. Когда модернизм и постмодернизм посягнули на нерушимость границы между писанием и чтением, для них понадобилась едва ли не особая, новая теория литературы — способная, в частности, объяснить постмодернистское отношение к тексту как полноправной части реальности и к реальности как к тексту.

Теория Долежела также не является исключением, и в итоге своего анализа техники «postmodernist rewriting» он приходит к выводу, что на постмодернизме кончается литература как таковая: герои и прочие элементы возможного мира одного художественного произведения легко переставляются в другой, сколь угодно отличный, мир — столь же легко, как ребенок играет с деталями конструктора «Лего». Однако, «игра перестает быть увлекательной, и уже пора бы изобрести новую» («The game is no longer exciting, and it is time to invent a new one», р. 226). — На такой фразе и на такой ноте заканчивает Долежел свою теорию литературы.

Может быть, в современной западной литературе дела действительно обстоят столь плохо, но интертекстуальность сама по себе не может быть в этом виновата. (Интертекстуальность — необходимый, но не достаточный симптом для вынесения диагноза «постмодернизм»). «Интертекстуальность» — термин, введенный в 1967 году Юлией Кристевой для обозначения одной из основных особенностей поэтики постмодернизма — прямой и скрытой цитатности, происходящей из-за особого отношения к тексту[1].

Однако, интертекстуальность и ее мировоззренческая подоплека, заключающаяся в отношении к тексту как к части реальности, началась не с постмодернизма и даже не с модернизма. Она неизбежно возникает всюду, где литературная деятельность представляет себя как, в первую очередь, процесс самовыражения Традиции (а не индивидуального автора или индивидуальной эпохи и т. п.).

Поэтому структура «postmodernist rewriting», которая для современной теории литературы оказывается чем-то экстремальным и маргинальным, в традиционных (от слова «Традиция» с большой буквы) литературных системах выглядела бы как частный случай основного способа построения текста. Например, «postmodernist rewriting» (как его могли бы назвать литературоведы нашего времени) Ветхого Завета — один из самых продуктивных жанров «интертестаментарной» эпохи и, в частности, библиотеки Кумранской общины[2].

Для всех жанров агиографии интертекстуальность абсолютно нормативна. Она существенным образом влияет на «агиографический субстрат»[3]. Поэтому теория Долежела относительно «postmodernist rewriting» должна нам помочь в объяснении того, как функционирует агиографический субстрат, а заодно и дать повод еще раз оттенить различие в наших с Долежелом трактовках онтологии возможных миров. (Примечательно, что Долежел посвятил этой теории не главу в основном корпусе своей книги, а Эпилог, p. 199–226. Бросается в глаза, что это никакой не эпилог, а важная часть теории, однако, Долежел, возможно, имел в виду, что «postmodernist rewriting» — это эпилог развития европейской литературы.)

Теория интертекстуальности в семантике возможных миров выстраивается на основе теории чтения. Это не удивительно, а в контексте иудео-христианской традиции даже очевидно, так как в ней любой текст, явно или хотя бы имплицитно, является толкованием на ряд предыдущих текстов, то есть всякий текст — это отчасти таргум (перевод на язык другой культуры) и отчасти мидраш (толкование с помощью различных рассказов-иллюстраций). Любой новый текст является толкованием на старые тексты, а толкование — это и есть медленное чтение.

Устаревшая теория чтения предполагает активность автора и пассивность читателя: автор создает текст и этим воздействует на читателя. То, что процесс чтения нельзя сводить к пассивному переживанию читателем воздействия, оказываемого автором через текст, сегодня никому доказывать не нужно. Вопрос лишь в том, как именно учитывать активность читателя. Семантика возможных миров позволяет это сделать весьма органично.

Автор посредством текста создает возможный мир своего произведения. Читатель посредством чтения того же текста реконструирует этот мир. (Долежел, в данном случае, отвлекается от проблемы адекватности такой реконструкции, то есть проблемы адекватности понимания текста). Но читатель может стать автором следующего текста, и в нем сконструировать новый возможный мир, используя «строительные материалы» из предыдущего. Подобная процедура может повторяться до бесконечности. Этот механизм Долежел назвал «трансдукцией» (transduction) возможных миров; он выбрал такой термин, который содержит в себе идею сразу и передачи, и преобразования.

Возможный мир W2, образовавшийся в результате трансдукции другого возможного мира W1, требует для своего адекватного понимания знание читателем мира W1. Долежел сам приводит параллель с восприятием исторического романа, для понимания которого читатель должен иметь некоторые собственные, заимствованные из реального мира, представления, скажем, о Наполеоне (р. 222–223). Так Долежел стихийно приближается к нашей онтологии возможных миров: ему не хватает только признания, что сведения о реальном Наполеоне доступны любому читателю только лишь из историографии, которая, сама по себе, создает возможные миры, ничем не хуже исторического романа. Недаром при анализе исторических романов бывает так важно выяснить, кого именно из историков читал романист. Очень редко это бывает слишком длинный список: пример «Капитанской дочки», за которой стоят собственные исторические разыскания Пушкина, вылившиеся и в научный труд «История Пугачевского бунта», — это исключение (хотя можно привести и еще более сильные исключения: например, в русской литературе — «Огненный ангел» Брюсова), а пример «Мастера и Маргариты», где за исторической эрудицией М. Булгакова стоит едва ли не одна-единственная, хотя и толстая книга профессора Н. К. Маккавейского[4] — вполне типичен. Поэтому нет оснований усматривать какие-либо принципиальные различия в онтологическом статусе возможных миров W1 и W2.

Что в этой теории Долежела нетривиального, то есть чем она отличается от принятой в структурализме 1970-х концепции интертекстуальности (о недостаточности которой написала, впрочем, и сама Юлия Кристева, цитируемая Долежелом)? — Отличается тем, что концепция интертекстуальности тут становится референциальной и перестает быть чисто смысловой. На том языке, к которому мы, вслед за Долежелом, перейдем ниже, надо будет сказать так: интертекстуальность является интенсиональным и экстенсиональным явлением одновременно, а не явлением чисто интенсиональным. Интертекстуальность проявляется не только на уровне художественного языка (в выборе слов, оборотов речи, метафор и т. п.) — на каковом уровне ее изучали обычно, — но и на уровне тех возможных миров, которые построены в каждом из связанных трансдукцией произведений (см. особо р. 201–202).

Теперь мы можем существенно уточнить понятие агиографического субстрата.

Когда мы его вводили, мы говорили о субстрате как о своеобразном «языке» агиографического нарратива. Мы не ставили своей задачей как-либо уточнить это с точки зрения поэтики. Теперь мы такую задачу можем поставить и заодно ввести в оборот еще один полезный термин из Долежела: текстура (texture; в английском одно из устойчивых значений этого слова как литературоведческого термина — «своеобразие языка автора»; но Долежел придает ему специальное значение, и поэтому целесообразно оставить его в русском без перевода).

Текстура, по Долежелу, — это точное словесное выражение нарратива, именно то, как он формулируется дословно. Следует сразу оговорить, что мы, в отличие от Долежела, будем понимать термин «текстура» более широко, распространяя его даже на тексты устных легенд, которые никогда не бывают зафиксированы с абсолютной четкостью (для Долежела, анализирующего только авторские произведения художественной литературы Нового времени, такая оговорка неактуальна). Поэтому, аналогично тому, как это бывает в естествознании, слово «точное» в определении понятия «текстура» по Долежелу мы будем понимать в смысле относительном: «с точностью до»[5].

Интертекстуальность, согласно сказанному выше, проявляется не только на уровне текстуры и смысла (интенсионального содержания), но и на уровне референции, то есть соответствующих возможных миров. Аналогично и агиографический субстрат:

·             Агиографический субстрат существует и на уровне референции (то есть компонентов соответствующего возможного мира), и на уровне текстуры (литературного стиля и языка), и на уровне интенсиональном (трансляции смыслов).

Если бы он существовал только на уровне текстуры и интенсиональности, то для его анализа хватало бы и обычных методов литературоведения, и мы бы удовлетворились разговорами о «литературной зависимости», а не о собственно агиографическом субстрате. Но зависимость на уровне референции, которая не отслеживается традиционными методами литературоведения, для понимания любого произведения (и агиографического в особенности) гораздо важнее. Поэтому критическая агиография не дожидалась Долежела и разработала, в полном отрыве от литературоведения, собственные методы его анализа. Однако, теперь и литературоведение подтянулось к уровню критической агиографии, им есть, что сказать друг другу, и они могут взаимодействовать на равных. Нужно, пожалуй, признать, что в отношении структуры возможных миров агиографии Долежел, сам того не ведая, привел в систему многие слишком разрозненные наблюдения болландистов и создал стимулы, чтобы заметить что-то еще, что не было ими описано.


[1] См.: Ю. Кристева, Избранные труды: Разрушение поэтики / Сост. Г. К. Косиков (М., 2004) (Книга света), особ. монография «Текст романа» (1970), изданная на основе диссертации, защищенной в 1967 г.

[2] См. ч. 1, прим. 202

[3] Ч. 1, …. Относительно другой функции интертекстуальности см. ниже, .

[4] См. подробно в: И. Ф. Бэлза, Генеалогия «Мастера и Маргариты», в: Контекст1978 (М., 1978) 156–248.

[5] Наше определение текстуры мы сможем переформулировать более строго в разделе 2.3.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments