Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Categories:

Теория нарратива

3.2. Онтологическая относительность

 

Экстенсиональное содержание (то «значение», которое, по Фреге, отличается от «смысла») всегда подразумевает какую-то реальность. Но какую? — Весь спектр возможных ответов обозначился еще при жизни Фреге.

В

Сам Фреге оказался одной из вершин треугольника из трех философов: Фреге, Алексиуса Майнонга (Alexius Meinong, 1853—1920) и Бертрана Рассела (Bertrand Russel, 1872—1970). Майнонг выпустил в 1904 году статью «О теории объектов» (Ueber Gegenstandstheorie), а Рассел почти сразу ответил рецензией и, главное, своей знаменитой статьей «О денотации» (On Denoting, 1905)[1]. После этого крайние позиции в дальнейших спорах о денотации на ближейшее столетие определились: любая возможная тут точка зрения обязана оказаться где-то между Майнонгом и Расселом.

Суть спора вкратце сводилась к следующему.

Относительно предложений Фреге считал, что их смыслом является то, о чем в них говорится, а их денотатом — ведь предложение не может обозначать какой-либо предмет — просто значение истинности, то есть истинно или ложно то, что сказано в предложении. Применительно к несуществующим объектам «поэтического» языка и вообще предложениям этого языка Фреге предлагал считать, что они лишены значения (референции), и поэтому, в частности, предложения этого языка не могут обладать никаким вообще значением истинности — «мы любим их не за это», как сказали бы сегодня, точно выразив отношение Фреге к художественному вымыслу.

Майнонг предложил рассматривать все вообще возможные объекты независимо от того, существуют они или нет, как возможные объекты референции, то есть он был первым, кто ввел понятие референции к объекту вне зависимости от того, существует объект или нет, и даже вне зависимости от того, является ли он возможным логически (объектами референции, по Майнонгу, могут стать не только вовсе не существующие вещи, вроде крылатого коня Пегаса, но и какой-нибудь круглый квадрат). Соответственно, для любого предложения можно себе представить такой возможный мир, в котором его значение истинности будет «истинно», а не «ложно».

«В противоположность <…> до сих пор фактически еще ни в одной науке принципиально не сломленному предпочтению действительного ныне, однако, существует несомненная потребность в науке, которая разрабатывает свои предметы без ограничения как раз отдельным случаем их бытия, так чтобы она в этом смысле могла быть обозначена как бытийно-свободная [daseinfrei]. Науку о предмете как таковом или о чистом предмете я назвал теорией предметов» (из авторезюме философии Майнонга, ставшего его научным завещанием, 1920 год[2]).

Базовые структуры фрегеанского представления о языке у Майнонга сохранялись, но они лишились самого главного — заведомой соотнесенности с действительностью. Фреге стал заниматься учением о языке именно для понимания этой действительности, а Майнонг продемонстрировал, что Фреге остался внутри особой действительности языка, которая с внешним, находящимся вне нашего разума, миром никак особо не связана. Это был вызов, и на него ответил не столько Фреге, сколько гораздо более радикальный Рассел.

Фрегеанский тезис об отсутствии референции у вымышленных объектов был доведен Расселом до логического предела — до признания за всеми предложениями, описывающими вымышленные ситуации, истинностного значения «ложно».

Знаменитый пример Рассела из статьи «О денотации» — предложение «Нынешний король Франции лыс». В 1905 году во Франции уже была республика, и на основании этого Рассел делает вывод о том, что данное предложение ложно. Майнонг на его месте должен был бы сделать вывод о том, что это предложение может быть ложным или истинным в зависимости от того, к какому возможному миру оно относится, а Фреге — о том, что это предложение вообще не может иметь значения истинности.

По Расселу оказывались ложными не только предложения с участием «нынешних королей Франции», Пегасов и круглых квадратов, но и научные теории с участием таких сущностей, которые впоследствии были наукой отвергнуты (например, флогистона — особой материи горения, согласно химическим теориям, общепринятым где-то до 1830-х годов). На первый взгляд, это выглядело убедительно, но… Выявившиеся «но» оказались очень серьезными. Их хорошо резюмировал Чарльз Криттенден: следуя Расселу, мы должны были бы признать «Одиссею» «историческим повествованием», которое делает ложные заявления относительно истории (циклоп, сирены и т. п.)[3].

Семантика возможных миров стала оппозицией Расселу в рамках англо-саксонской аналитической философии. В целом, она разрабатывалась безотносительно к онтологии, но и онтологические основания для нее специально разрабатывались, по крайней мере, в двух философских школах, близкородственных по происхождению, но совершенно противоположных по выводам.

О «семантическом экстернализме» Патнема и Дэвидсона мы упоминали выше (раздел 1.7). В нем тезис Куайна об относительности семантики естественного языка доводился до логического предела (таким пределом стала теорема Патнема), но зато реальность, существующая независимо от языка, провозглашалась полностью объективной и впервые, наконец, очищенной от субъективизма.

В отношении языка здесь было развитие подхода Куайна (Willard Van Orman Quine, 1908—2000)[4] (и мы тоже с этим согласились), а в отношении онтологии — резкое противостояние именно Куайну, его тезису об онтологической относительности[5]. Нам, однако, этот тезис весьма пригодится, и мы остановимся на нем подробнее.

Куайн не интересовался специально многомировой семантикой, а лишь использовал ее как формальный логический прием, ссылаясь на Лейбница. Куайн был тесно связан с Карнапом и даже стремился, где возможно, ему следовать, но это сделало только более отчетливым его отход от философской традиции Карнапа. Философским манифестом нового направления Куайна можно считать статью «Two Dogmas of Empiricism» («Две догмы эмпиризма», 1951)[6], которая, на наш взгляд, содержит философские основания и для теории литературы, хотя до сих пор никто так на нее не смотрел.

Считается, что формально опровергнуть установку Карнапа на создание экстенсионального языка и на вполне «объективное» описание реальности Куайну так и не удалось. Как бы то ни было, именно его философия стала смертным приговором «объективизму» научного описания.

К приговору пришлось отнестись всерьез, когда Патнем привел его в исполнение: теорема Патнема прозвучала как автоматная очередь по теории истины как соответствия, то есть какого-то «объективного» описания реальности, аналогичного мимесису в поэтике. Философы до сих пор ходят вокруг трупа этой теории, надеясь обнаружить ошибку в констатации ее смерти, однако, в таких случаях, как известно, шансы обнаружить ошибку со временем стремительно уменьшаются; за четверть века, прошедших после публикации теоремы Патнема, ставшей логическим продолжением и формализацией основных философских интуиций Куайна, этого так никто и не сделал.

А что философы, включая самого Патнема, всё равно продолжают надеяться, что разлагающийся труп научного объективизма «скорее жив, чем мертв», — то так оно и должно быть, пока не сменятся поколения (как об этом написано у Томаса Куна в «Структуре научных революций»; в данном случае мы имеем дело именно со вполне осознанной ее авторами революцией в философии как таковой, а не только в отдельно взятой ее англосаксонской школе). Тут хочется уподобить Патнема Тихо Браге, который принял выводы Коперника-Куайна, но вписал их в космологию Птолемея посредством некоторых усложнений последней[7].

Итак, попытаемся вкратце резюмировать, что же именно представляет собой тезис об онтологической относительности.

До Фреге господствовал наивный взгляд на язык (в терминах философии языка выраженный, например, у Дж. Стюарта Милля), будто язык оперирует понятиями, которые все  имеют соответствия в действительности: как будто в действительности существуют, независимо от нашего сознания, «дома», «елки», «атомы» и так далее.

Фреге ввел различение смысла и денотата, тем самым показав, что классификация предметов, благодаря которой мы выделяем классы «домов», «елок», «атомов», — то есть то, что он определил как «смысл», — хотя и не является произвольной, но формируется в нашем уме, а отдельного от ума объективного существования не имеет. Насколько произвольной может быть в языке классификация предметов, мы по-настоящему стали представлять себе только благодаря достижениям лингвистики последних десятилетий: так, вынесенный в название известной книги Лакоффа список «женщины, огонь и опасные вещи»[8] является перечнем предметов, относящихся к одному грамматическому классу в одном из языков австралийских аборигенов.

Но Куайн решился на еще более радикальный шаг. А именно, Куайн решился заявить, что и сами объекты, которые могут быть нами увидены в реальности, отчасти являются функцией нашего сознания — то есть не только их классификация («смысл» по Фреге), но и денотаты.

Этот вывод надо понимать не в том смысле, будто этих объектов не существует вовсе, а существуют лишь наши ощущения (тогда бы в такой точке зрения ничего нового не было: было бы простое повторение Беркли), а в том смысле, что человеку в принципе не дано узнать, насколько объекты, представляющиеся его уму, соотвествуют тому, что находится за пределами его ума во внешнем мире, и это составляет природное и необходимое проявление человеческой ограниченности.

Этот принцип в общих чертах достаточно очевиден. Пусть нам даны некий внешний объект и его репрезентация в нашем уме. Для того, чтобы точно оценить характер этой репрезентации, мы должны получить к ней независимый доступ, но это то же самое, что поднять самого себя за волосы. Мы пытаемся обойти это ограничение, сравнивая множество разных репрезентаций, предположительно (а точно это установить никогда не возможно), одной и той же реальности. За счет этого наши знания о мире могут быть разными и, в том числе, либо более, либо менее точными. Поэтому нельзя, например, сказать, будто все научные теории или все точки зрения на какой-нибудь бытовой вопрос одинаково хороши. Напротив, практика показывает (и здесь вмешивается эмпирицистский подход), что далеко не одинаково. Но и только. Ничего другого практика не показывает: не может быть — ни абсолютной точности (однозначности) репрезентации (референции), ни даже точного способа оценивать степень «погрешности».

Это можно выразить и еще более просто, на языке чистой логики. Мы обсуждаем проблему установления соответствия между двумя областями. Это возможно сделать, лишь имея независимый доступ к обеим этим областям. Если человек не в состоянии встать на точку зрения Бога, то, в вопросе о восприятии человеком внешней действительности, это сделать невозможно.

В авторской формулировке 1968 года принцип онтологической относительности звучит следующим образом:

«То, что делает онтологические вопросы бессмысленными, если они рассматриваются абсолютно (а не относительно), — это не их универсальность, а их свойство быть логическим кругом. Вопрос в форме “Что есть F?” может получить ответ только обращением к следующему термину “F есть G”. Ответ имеет только относительный смысл: смысл, относительный к некритическому принятию G»[9].

Принцип онтологической относительности можно свести только к теории познания, и тогда мы придем к принципу интернализма Патнема. Но можно понимать его и в подлинном онтологическом смысле, как это делал Куайн, вопреки критике Патнема и Дэвидсона.

Поскольку интернализм Патнема, сам по себе, не противоречит исходным посылкам Куайна и, даже напротив, является их развитием, мы приведем тут еще и авторскую формулировку принципа интернализма:

«Интернализм не отрицает того, что в отношении знания играют роль опытные исходные данные, знание не является рассказом, который не имеет иных ограничений, кроме внутренней согласованности; однако он и в самом деле отрицает, что существуют такие исходные данные, которые сами не формировались бы до известной степени нашими понятиями, тем словарем, который мы используем для того, чтобы фиксировать и описывать их <…>. Сами исходные данные, на которые опирается наше знание, являются концептуально инфицированными; однако лучше иметь инфицированные исходные данные, чем вообще не иметь никаких данных»[10].

Наверное, не будет ошибкой сказать, что интернализм Патнема — это современная форма гносеологии Куайна. Что касается собственно онтологии Куайна, то мы поговорим о ней чуть подробней в следующем разделе.

Итак, в нашем восприятии внешней действительности наличествует элемент «произвольности», а точнее, элемент обусловленности этого восприятия нашими внутренними ментальными состояниями (это обстоятельство и подчеркивает термин «интернализм»). Это относится не только к интенсиональному (как думал Фреге), но и к экстенсиональному содержанию наших понятий.

Что же касается чисто логической стороны дела, то есть рассмотрения проблемы вне зависимости от наших ментальных состояний, то философия Куайна дает понять, а теорема Патнема строго доказывает, что, независимо от значения истинности предложений, интенсиональное и экстенсиональное содержание составляющих предложение слов может неограниченно варьироваться. Таким образом, одно и то же положение дел во внешнем мире (точнее, в каждом из возможных миров) может быть верно описано (в том смысле, что описано предложениями со значениями истинности «истинно») произвольным количеством не совместимых друг с другом интерпретаций (то есть интенсиональное содержание этих предложений будет не совместимым друг с другом).

 Таким образом, семантика возможных миров становится инструментом, позволяющим доказать отсутствие жесткой внешней предопределенности у интенсионального содержания предложений об объектах. Что же касается самих объектов, то сказанное означает, что внешняя предопределенность одинаково не свойственна как интенсиональному, так и экстенсиональному содержанию соответствующих им терминов. Имеют место две зависимости сразу, и обе нежесткие: отчасти наша классификация объектов зависит от самих объектов, а отчасти то, какие объекты мы способны увидеть, зависит от классификации, заранее заготовленной в нашем уме. В следующем разделе мы обратимся к рассмотрению этих зависимостей более подробно.

 

*   *   *

 

Для читателей, привыкших думать в философских категориях патристики или схоластики, нужно сделать еще одно примечание. Профессионального знакомства с патристикой не обнаруживал ни один из представителей англо-саксонской аналитической философии, но некоторые и, в частности, Куайн, в заметной степени интересовались схоластикой (тем более, что некоторое знакомство с ней входит в европейский образовательный стандарт по философии). Куайн считал, что вопрос о классах объектов соответствует средневековому вопросу об универсалиях, и поэтому безоговорочно причислял себя к номиналистам. Действительно, в его философии, где требовалось умственное усилие, чтобы объяснить реальность физических объектов, мог пропадать всякий стимул обосновывать физическую реальность еще и классов объектов. Однако необходимо понимать, что выбор в пользу номинализма не является прямым следствием онтологического релятивизма Куайна. Он столь же необязателен, сколь необязательным был выбор Беркли в пользу отрицания бытия физических объектов. Как наша способность выдумывать индивидуальные объекты и неспособность к «неинфицированному» восприятию существующих объектов не может доказывать нереальность индивидуальных объектов самих по себе, так и наша способность выдумывать классы объектов и  неспособность к «неинфицированному» восприятию этих классов не может служить доказательством их несуществования.

В старой европейской традиции спор номиналистов и реалистов понимался таким образом, будто относительно реальности индивидуальных объектов обе эти школы согласны, и это вопрос, который очевиден и не обсуждается. Онтологический релятивизм (а еще более — принцип дополнительности Бора) поставил вопрос об индивидуальных объектах почти так же остро, как в прежней философии был поставлен вопрос об универсалиях. Наш собственный подход заключается в том, что к универсалиям приложимы все те утверждения и ограничения, которые принципом онтологического релятивизма накладываются на индивидуальные объекты.


[1] Очень много переизданий. Одно из наиболее удобных: B. Russel, On denoting // The Philosophy of Language / Ed. A. P. Martinich (N. Y.—Oxford, 20014)  212–220.

[2] А. Майнонг, Самоизложение / Пер. с нем. Р. Громова (М., 2003) 21.

[3] Ch. Crittenden, Unreality: The Metaphysics of Fictional Objects (Ithaca, 1991) 25; цит. по Долежелу, р. 227.

[4] Сформулированного, в основном, в: У. Ван О. Куайн, Слово и объект / Пер. с англ. А. З. Черняка, Т. А. Дмитриева (М., 2000) (оригинальное изд. 1960).

[5] Сформулированным в специальной статье 1968 года: У. Ван О. Куайн, Онтологическая относительность // Современная философия науки: знание, рациональность, ценности в трудах мыслителей Запада: Учебная хрестоматия / Составление, перевод, примечания и комментарии А. А. Печенкина (М., 1996) 18–40.

[6] Willard Van Orman Quine, Two Dogmas of Empiricism. Электронное издание: http://www.ditext.com/quine/quine.html [это издание предпочтительно перед бумажными, т. к. является синоптическим изданием двух различных версий статьи, 1951 и 1961 гг.; рус. перевод редакции 1961 г. входит в издание рус. пер. «Слова и объекта», с. 342—367].

[7] Собственно в теории референции, продолжая линию рассуждений Куайна, Патнем уходит от вопросов онтологии. См. особо: Х. Патнем, Разум, истина и история / Пер. с англ. Т. А. Дмитриева и М. В. Лебедева (М., 2002) (Философия) (сб. статей 1981 г.), особенно статьи «Проблемы референции» (с. 38—69) и «Две философские перспективы» (с. 70—102). Для этого он использует предложенный в 1913 году Гуссерлем (Edmund Husserl, 1859—1938) прием «вынесения за скобки», который позволяет говорить о ментальных репрезентациях действительности безотносительно к самой этой действительности. См. подробно у Гуссерля в «Идеях к чистой феноменологии и феноменологической философии», II, 31; Э. Гуссерль, Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Т. 1: Общее введение в чистую феноменологию / Пер. с нем. А. В. Михайлова  (М., 1999). В свое время Гуссерль получил стимул к развитию своей феноменологии именно от Фреге, написавшего рецензию на одну из его ранних до-феноменологических работ, однако, в дальнейшем пути феноменологии и аналитической философии, при всем их внутреннем сходстве, долгое время не соприкасались; только в последние десятилетия обратная тенденция набрала силу.

[8] См. выше, .

[9] Куайн, Онтологическая относительность.

[10] Патнем, Разум, истина и история, с. 77; курсив автора.

и

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment