Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Category:

Теория нарратива

3.3. Онтологическая неоднородность реальности (интенсиональность и градации бытия)

 

Описав, наконец, в чем заключается принцип онтологического релятивизма, посмотрим, чем он оборачивается для нарратологии.

Для нарратологии фундаментальное значение имеет относительность вопроса «Что есть F. Ответом на него является предложение вида «F есть то-то и то-то», в котором объяснение того, что такое F, относится к области интенсионального содержания (экстенсиональным содержанием предложения является только лишь его значение истинности). В частности, в область интенсионального содержания попадает любая характеристика реальности бытия F.

.

Это и есть фундаментальный для нарратологии факт: бытие любой нарративной сущности (то есть любого объекта, упоминаемого в нарративе) является понятием интенсиональным. Поэтому бытие нарративной сущности может иметь разные градации.

К уточнению понятия градаций бытия нарративных сущностей мы перейдем в следующем разделе, а сейчас нам надо лишь как можно яснее понять, что означает интенсиональность реальности объекта. Как мы только что убедились, она автоматически и формально следует из принципа онтологического релятивизма, но всякий формальный вывод бывает хорошо пояснить объяснением «на пальцах».

 Долежел (р. 147) формулирует аналогичный вывод — об интенсиональности (и поэтому градируемости) бытия — только для объектов художественного вымысла, и считает такое свойство бытия фундаментальнейшей особенностью как своей теории литературы, так и самих фиктивных объектов. Если первое бесспорно, то второе неверно.

Интенсиональным (и поэтому градируемым) является бытие любого нарративного объекта, независимо от того, является или нет этот объект результатом сознательного (художественного, например) вымысла. Это достаточно ясно из того, что мы говорили выше (в главе I) об одинаковой природе художественного и исторического нарратива. В случае естественнонаучного нарратива ситуация также не имеет принципиальных отличий. Такие отличия появляются лишь в том случае, если, подобно Долежелу, разделять иллюзию о том, что естественные науки получают непосредственный доступ к объектам внешнего мира, а никакой онтологической относительности не существует вовсе. Но онтологическая относительность существует, и поэтому всякое свойство обладать реальным бытием, о котором у нас может заходить речь, — это всего лишь один из элементов интенсионального содержания термина, соответствующего объекту.

Интенсиональность бытия определенного объекта показывает лишь то, какое место он занимает внутри данного нарратива — насколько всерьез данный нарратив настаивает на его существовании. Градация бытия объекта определяется способом рассказывания об объекте, и поэтому, в зависимости от характера рассказа, мы воспринимаем или более, или менее серьезно то утверждение относительно бытия объекта, которое делается рассказчиком.

Любые заявления относительно онтологического статуса объектов в нарративах всех трех типов (не только в художественном, но и в историческом и в естественноисторическом) принадлежат к форме рассказа, то есть к его интенсиональному содержанию.

Впрочем, всё это хорошо знакомо нам даже из бытового общения, когда мы по форме рассказа нашего собеседника пытаемся заключить о степени реальности того, о чем он рассказывает.

Забегая вперед, скажем, что главная идея всей критической агиографии Делеэ — идея о зависимости исторического содержания агиографического нарратива от его литературной формы — как раз и является частным случаем этой общей закономерности: интенсионального характера бытия нарративных сущностей. Степень, или, лучше сказать, «качество» реальности, стоящей за агиографическим повествованием, как выяснил Делеэ, напрямую связано с его литературным жанром.

Таким образом, человеческое восприятие реальности оказывается  подобным восприятию прибора для физических измерений, а наши повествования о реальности (нарративы) оказываются подобными естественнонаучным теориям, что и заставляет нас говорить об общей нарратологии, включающей естественнонаучные нарративы. Ничего удивительного в этом нет, так как точнее было бы сказать, что сконструированные человеком измерительные приборы являются не чем иным, как только продолжением его естественных органов чувств: если бы это было иначе, мы бы не смогли интерпретировать результаты измерений, но этого и не могло быть иначе, так как едва ли человек способен изобрести нечто, абсолютно отделенное от его сознания и опыта.

Представление об естественных науках как о работающих с четкими величинами и только с повторяющимися результатами измерений — это мечты основателей европейской науки Нового времени, а в нашу эпоху — реликтовое суеверие, распространенное, главным образом, среди гуманитариев.

Точно таким же суеверием является мысль, будто естественнонаучный нарратив имеет дело только с рельно существующими внешними объектами, тогда как художественный нарратив может включать как реально существующие (например, Петербург), так и фиктивные (например, Раскольников) объекты. Особенно неудачно такая мысль проявляется при попытках построения референциальной поэтики, как в случае Долежела, который, к сожалению, разделяет позитивистский взгляд на естественные науки. Это ошибка, которая не позволяет осознать логические основания даже собственной теории поэтики.

Все более-менее помнят, что наука когда-то оперировала какими-то понятиями, от которых впоследствии отказалась как от ложных: например, флогистон в химии или всякие немыслимые чудовища в зоологии. Но позитивизм, вместе с Расселом, считает, что это были просто ошибки науки, которые не являются для нее необходимо присущими.

В действительности, про каждую отдельную «ошибку» можно сказать вместе с Расселом, что она не является необходимой для науки. Однако наличие подобных «ошибок» само по себе является необходимым свойством научного метода.

Например, мы не считаем ошибкой наличие понятия «электрон» в теориях электричества, существовавших до 1913 года. Однако, предложенное в 1913 году и затем принятое наукой понятие об электроне, следовавшее из квантового постулата Бора, приводило к гораздо большим различиям, нежели, например, различия между драконами и птеродактилями. Боровский электрон образца 1913 года все еще оставался частицей, летающей вокруг атомного ядра, однако, он приобрел невозможное для нормальной частицы свойство: перескакивать с одной орбиты на другую, минуя пространство между орбитами. Никакой физический объект классической физики и нашего повседневного опыта таким свойством не обладал. Но и это изменение понятия «электрон» не стало окончательным: после 1926 года электрон окончательно перестал быть частицей в обычном смысле слова и утратил вообще всякую доступность для наглядной репрезентации в нашем уме; вместо этого у него осталась репрезентация, соответствующая корпускулярно-волновому дуализму и принципу дополнительности. Тогда же (в 1926 году) электрон приобрел еще одно свойство, спин, которое может быть представлено нашему пониманию лишь еще более условно (как вращение частицы вокруг собственной оси; однако, про электрон нельзя ведь сказать в строгом смысле, что он является частицей, так что у него не может быть и «собственной оси», чтобы вокруг нее вращаться). При дальнейшем развитии учения об элементарных частицах пришлось отказаться даже и от такой степени наглядности. Так, когда мы теперь говорим об «ароматах» и «цвете» кварков, это не более связано с понятиями аромата и цвета из нашего мира, чем в христианской триадологии «рождение» связано с рождением, а «исхождение» (буквально, с греческого, «испарение») с испарением.

Все три упомянутых «электрона» — образца до 1913 года, периода квантового постулата и эпохи квантовой механики — сохраняли одно и то же название, но представляли собой совершенно разные объекты. Электрон классической физики внешне был еще менее удачным приближением к электрону квантовой физики, нежели птеродактиль мог бы служить «приближением» к дракону.

Адресуясь к Расселу, можно еще заметить, что непонятно, почему для химических теорий горения XVIII века нельзя было рассматривать флогистон не как ошибку, а как «приближение» к понятию кислорода, которое давало наилучшее объяснение для имевшихся тогда экспериментальных данных. Если не нельзя, а можно, то Рассел совершил ошибку, занеся все выдуманные объекты в разряд ложного и не существующего. Человеческое познание никогда не обладает абсолютным знанием истинного и существующего, но использует различные приближения к тому и другому.

В современной философии эту мысль наиболее отчетливо артикулировал Куайн — еще в статье «Две догмы эмпиризма»:

«Вся совокупность нашего так называемого знания или мнений (the totality of our so-called knowledge or beliefs), от наиболее случайных фактов географии и истории до глубочайших законов атомной физики или даже чистой математики и логики, — это рукотворная ткань (a man-made fabric), которая натянута на опыте только вдоль краев. Или, используя другой образ, наука в целом (total science) — это силовое поле, граничные условия которого являются опытом. Конфликт с опытом на периферии вызывает перенастройки внутри поля. Становится необходимым перераспределить истинностные значения по некоторым из наших утверждений. Переоценка некоторых утверждений влечет переоценку других вследствие их логических взаимосвязей, так как законы логики, в свою очередь, являются лишь некоторыми дальнейшими утверждениями системы, некоторыми дальнейшими элементами поля. После переоценки одного утверждения мы должны переоценить некоторые другие, будь то утверждения, логически связанные с первым, или утверждения относительно самих логических связей. Но поле в целом настолько определяется своими граничными условиями, опытом, что имеется большой простор для выбора утверждений, подлежащих переоценке в свете любого отдельного опыта, пришедшего в конфликт с наукой. Никакие конкретные опыты не являются связанными ни с какими конкретными утверждениями внутри поля, за исключением непрямой связи через соображения равновесия, влияющие на поле как целое. <…>

Наука в целом, как математическая и естественная, так и гуманитарная, <…> определяется опытом. Край системы должен быть всегда выправлен по опыту; всё остальное, со всеми его развернутыми мифами или вымыслами (fictions), имеет своей целью только простоту законов»[1].

Тем, кому может быть сложно следить за рассуждениями Куайна о соотношении эмпирического знания и теоретического, о «крае системы» и обо «всем остальном», можно предложить в качестве их резюме краткое стихотворение Олега Григорьева (1943—1992):

 

Я ударился об угол —

Значит, мир не очень кругл.

 

В этом стихотворении сказано главное и  об устройстве мира, и о пределах нашего познания оного.

Не ссылкаясь специально на Куайна, Томас Кун высказал аналогичные соображения в более частном случае методологии и истории науки[2]. Но Куайн говорит тут не только о науке, но и вообще о всякой форме человеческого знания. И даже больше того: он почти уже сформулировал то, что хотели бы окончательно эксплицировать мы — что всё сказанное относится и к художественной форме познания. О том, что художественная деятельность — это именно форма познания, мы говорили выше (в главе I).

Проблема однозначности референции — это и есть проблема интерпретации опыта, о которой говорит Куайн. Логически возможно неограниченное множество интерпретаций, но мы выбираем ту, которая не разрывает ткани наших наличных знаний. Если же разрыва этой ткани совсем уж нельзя избежать, то мы выбираем такой вариант, при котором соответствующую дыру легче всего заштопать (впрочем, если уж сравнивать совокупность наших познаний с тканью, то надо сказать, что это особая ткань, которую нельзя заштопать, но можно регенерировать — аналогично клеточной ткани живого организма).

Результат каждого акта референции вовсе не обязательно является ложным, как не обязательно ложным является результат каждого эксперимента. Просто понятие «истинности» результата в том и другом случае — и в случае акта референции, и в случае эксперимента (в том числе, акта наблюдения) не является абсолютным и «объективным». Как всё человеческое, оно относительно и отчасти субъективно.


[1] Цит. по электронному изд. (см. выше, прим. ….).

[2] Структура научных революций…

и

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments