Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Category:

Теория нарратива

3.4. Градация уровней бытия и вопрос о реальности великанов

 

«Тут глазам их открылось не то тридцать, не то сорок ветряных мельниц, стоявших среди поля, и как скоро увидел их Дон Кихот, то обратился к своему оруженосцу с такими словами:

— Судьба руководит нами как нельзя лучше. Посмотри, друг  Санчо  Панса: вон там виднеются тридцать,  если  не  больше,  чудовищных  великанов, — я намерен вступить с ними в бой и перебить их всех до единого, трофеи же, которые нам достанутся, явятся основою нашего благосостояния. Это война справедливая: стереть дурное семя с лица земли — значит верой и правдой послужить Богу.

— Где вы видите великанов? — спросил Санчо Панса.

— Да вон они, с громадными руками, — отвечал его  господин. — У некоторых из них длина рук достигает почти двух миль.

— Помилуйте, сеньор, — возразил Санчо, — то, что там виднеется, вовсе не великаны, а ветряные мельницы; то же, что вы принимаете за их руки, — это крылья: они кружатся от ветра и приводят в движение мельничные жернова.

— Сейчас видно неопытного искателя приключений, — заметил Дон Кихот,— это великаны. И если ты боишься, то отъезжай в сторону и помолись, а я тем временем вступлю с ними в жестокий и неравный бой».

В

Это цитата не из первоисточника, а из Долежела (р. 148). На этом примере он вводит понятие разных уровней бытия — то, что мы выше (раздел 3.3) назвали градациями бытия. Так, по Долежелу, один уровень бытия — это фиктивный возможный мир романа «Дон Кихот», созданного Сервантесом и адекватно воспринимаемый «изнутри» Санчо Пансой, а внутри него — особый, фиктивный по отношению к фиктивному, мир лично Дон Кихота.

Правда, если честно, то Долежел тенденциозно исключил из своей цитаты последнюю фразу Дон Кихота, и я не могу отделаться от подозрения, что он сделал так потому, что ему доставляла интеллектуальный дискомфорт убедительность ее тона, то есть интенсионального содержания: «Сейчас (сразу) видно неопытного искателя приключений…»

Долежел рассматривает диалог двух персонажей романа, излагающих две разные интерпретации действительности. Вопрос: кто из них прав? Прав тот, чья точка зрения совпадает с авторской. Так как автор заранее сказал, что Дон Кихот и Санчо Панса подъехали к мельницам, а не к великанам, то, следовательно, прав Санчо Панса. В фиктивном мире «Дон Кихота» (романа) мельницы существуют, а великаны — нет. Великаны существуют лишь в воображении Дон Кихота. Поэтому у великанов и мельниц разный онтологический статус, хотя и в обоих случаях этот статус фиктивный. Таким образом, в возможных мирах художественного нарратива бытие может иметь градации.

Долежел считает эти градации бытия характерной особенностью художественного нарратива и только его. Мы уже написали в общих чертах (особенно в разделе 3.3), почему мы считаем, что это не так — почему подобные градации бытия свойственны всем нарративам вообще. Но теперь нашей задачей будет рассмотреть более пристально онтологическое различие между мельницами и великанами. Кажется, не нужно большой проницательности, чтобы понять, насколько понимание этого различия актуально для агиографии. В конце концов, «Дон Кихот» был написан Сервантесом в качестве пародии на рыцарские романы, а рыцарские романы получили свое развитие из романов агиографических, вроде тех же, не раз нами упоминавшихся, «Романов об Александре». Великаны встречаются, например, в некоторых скандинавских сагах, сохраняющих характерные признаки агиографических легенд вместе с характерными признаками повлиявших на них рыцарских романов (например, в Саге об Ингваре-путешественнике: эта сага является, помимо всего прочего, и агиографической легендой тоже, так как там идет речь об установлении культа Ингвара)…

То решение проблемы онтологического статуса разных фиктивных объектов, которое предложил Долежел, может быть приемлемым для конкретных случаев литературоведческого анализа, но, в общем случае, оно является упрощенным. Оно основано на принципе доверия сознательному волеизъявлению автора. Однако, такой принцип хорош лишь в качестве основы для выработки приблизительного решения. В целом же процесс художественного творчества и вообще создания нарратива, хотя и является интенциональным, но может в разной степени контролироваться или не контролироваться сознанием автора. Поэтому сознательная точка зрения автора, даже если она становится нам известна (в случае Сервантеса это, разумеется, так), заведомо не исчерпывает интерпретации созданного им нарративного возможного мира. В постмодернистской литературе (Борхес, Павич) автор откровенно отказывается от выбора между разными точками зрения героев на действительность. Но и во всякой другой литературе за читателем остается право на свою точку зрения, отличную от авторской.

Если бы это было иначе, то создание художественных произведений не было бы похоже на мысленный эксперимент и научное исследование, а больше напоминало бы публицистику, причем, плохую — то есть разжевывание для публики на примерах заранее хорошо известного автору содержания.

Но мир художественного нарратива заведомо богаче любой простой схемы. Для мельниц Дон Кихота, Санчо Пансы и Сервантеса это хорошо показал анализ, проведенный современным мексиканским художником Октавио Окампо (Octavio Ocampo) — правда, только в графической форме:


Окампо учитывает сразу множество разных точек зрения. Не только Санчо Пансы и Дон Кихота, но также и такую точку зрения, при которой великаны неотличимы ни от мельниц, ни от самих поспоривших героев Сервантеса. Действительно, все они вместе, можно сказать, представляют собой внутренний мир Сервантеса. Поэтому можно сказать, что Сервантес представляет собой внешний мир возможного мира своих героев. Поэтому, вероятно, художник изобразил его в правом верхнем углу картины и в другом цвете, наподобие того, как на русских иконах с земными сюжетами (вроде Успения) изображают ангелов — как принадлежащих другой реальности. Но герои Сервантеса и сам Сервантес стали частью внутреннего возможного мира других людей, и они тоже изображаются художником рядом с Сервантесом — как часть внешнего мира по отношению к возможному миру «Дон Кихота».

Для Долежела граница между художественной фантазией и реальностью проходит строго по автору, по Сервантесу. Но художник показывает, что для него и для нас, включая самого Долежела, но только не как теоретика литературы, а как читателя, — Сервантес принадлежит к некоторой оболочке возможного мира «Дон Кихота», причем, пожалуй, как неотделимая его часть. Долежела (и наше) мнение о том, что Дон Кихот более фиктивен, чем Сервантес, основано на случайных фактах, — на том, что нам посчастливилось кое-что узнать об обстоятельствах написания романа. Но без этого «закадрового» знания мы могли бы думать, что у романного Дон Кихота был такой же исторический прототип, как у Наполеона в «Войне и мире», а Сервантес, наоборот, является такой же легендарной фигурой, как Гермес Трисмегист, которому приписывается Corpus Hermeticum.

На это можно возразить, что, даже если Сервантес является мифической фигурой, у «Дон Кихота» все равно был какой-нибудь автор, и мы, читатели, обязаны верить этому автору относительно устройства созданного им возможного мира. С этим аргументом следует согласиться, но только в том случае, если мы его не абсолютизируем. Иными словами, если мы доверяем автору не более, хотя и не менее чем ученому, интерпретирующему свой собственный эксперимент.

Как известно, огромное количество экспериментов было правильно, с точки зрения позднейшей науки, интерпретировано вовсе не теми, кто их проводил. Например, один из двух первооткрывателей кислорода Джозеф Пристли (Joseph Pristley, 1733—1804), опубликовавший свое открытие в 1774 году, так никогда и не принял обоснованную на материалах его открытия уже в следующем 1775 году кислородную теорию горения [это сделал Антуан Лавуазье (Antoine Laurent Lavoisier, 1743—1794)]. Пристли потрудился, чтобы закрепить в науке еще на несколько десятков лет прежнюю теорию горения на основе флогистона, а Лавуазье перед гильотиной был лишен утешения видеть торжество едва ли не главной его идеи в химии...

Возвращаясь к ставшему у нас анонимным автору «Дон Кихота», мы должны признать, что он для нас не может быть авторитетнее великого химика Пристли или какого-нибудь средневекового летописца, который излагает события соответственно своему пониманию и свободно включает туда, наряду с прочими действующими лицами, великанов [как это делал, например, главный исландский летописец норвежской истории Снорри Стурлусон, автор «Круга земного» (Snorri Sturluson, 1179—1241)]. Автор «Дон Кихота» мог, например, просто не знать, что странствующим рыцарям — над которыми он пытался иронизировать в образе Дон Кихота — свойственно проникать взглядом в сущность явлений и видеть то, что недоступно взгляду простых смертных. Поэтому автор повторил точку зрения обывателя, который никогда не видит и потому не в состоянии различить опасность, подстерегающую его от великанов, притворившихся мельницами.

Последний пример можно вплотную приблизить к агиографии. Жития юродивых обычно описывают такое же к ним отношение, какое было у многих персонажей и читателей «Дон Кихота» к его главному герою. Иногда это отношение — гиперкритическое или отрицательное — сохраняется для нас не зависимыми от агиографии источниками, иногда даже весьма пространными. Отказываясь судить о данном примере по существу, назовем Ивана Яковлевича Корейшу (1783—1861), ставшего в XIX веке героем, главным или второстепенным, трудноисчислимого множества исторических, публицистических, художественных, агиографических и сатирических произведений. В частности, не без скепсиса его изображает Достоевский под видом юродивого Семена Яковлевича в «Бесах» (Семен Яковлевич — собирательный образ на основе Корейши с добавлением элемента имени еще одного популярного юродивого того времени, Семена Митрича), а Лесков посвятил ему, под собственным его именем, совсем уж сатирический рассказ «Маленькая ошибка». Корейша сподобился посмертно ряда кратких житий и одного весьма пространного: Юродивый Иван Яковлевич Корейша[1]. Более того, Корейша сподобился совсем уже редкой чести — стать героем «псогоса» (ψόγος «поношение» в античной риторике был жанром, строго противоположным панегирику, вслед за которым он тоже потихоньку пробрался в агиографию). Псогосы как (анти)агиографический жанр чрезвычайно редки, и их удостаивались лишь только те из святых, которые крайне досадили какой-либо церковной партии, да и то такое случалось редко. (Классический пример — «антижитие» преп. Максима Исповедника, написанное в VII веке на сирийском языке монофелитом Сергием Решайнским). Таким «антижитием» Корейши является посвященный ему первый же очерк И. Г. Прыжова в его книге «Двадцать шесть Московских Лже-пророков, Лже-юродивых, Дур и Дураков» (М., 1864; много переизданий, в том числе, недавних). Прыжов, при крайнем отвращении к своему герою, не оставляет между прочим упомянуть о паре приписываемых ему чудес, не оспаривая их с фактической стороны.

Корейша был вполне историческим лицом, но он мог быть и вымышленным, но собирательным образом, и тогда мы бы могли поставить его в очень близкую параллель с Дон Кихотом. Тогда какому из биографов Корейши следовало бы уподобить биографа Дон Кихота, Сервантеса?

Очевидно, ответ на этот вопрос будет зависеть, не в последнюю очередь, от того, как мы вообще относимся к благородным странствующим рыцарям и их подвигам, а также к тем, кто, не понимая их подвигов, дерзает над ними иронизировать. Тогда вполне возможно, что у нас появятся резоны для иной, нежели у Долежела, интерпретации эпизода с мельницами. Ведь возможно, что за ним стоит действительный эпизод сражения с великанами, хотя, конечно, сражался с ними не литературный собирательный образ Дон Кихот, а исторические рыцари, которым герой Сервантеса подражал.

Самое легкомысленное возражение против всего этого, которое еще остается у тех, кто захочет фиксировать на авторе нарратива, хотя бы только художественного, границу между реальным и фиктивным, — это априорное утверждение о том, что великанов, якобы, не бывает. Априорным я его назвал потому, что заведомо не может быть никакого опыта, по отношению к которому такое утверждение могло бы стать апостериорным. Но априорность утверждения еще не доказывает его ложности, и поэтому нам придется спросить в ответ: если великанов не бывает, то что же тогда бывает?

Это мы и рассмотрим в следующем разделе.

Нам предстоит поговорить о том, что означает «бывает» и «не бывает». Не могут ли и великаны оказаться «приближением» к чему-нибудь аналогично тому, как выше мы предложили считать флогистон «приближением» к понятию кислорода. В самом деле, почему великаны должны быть хуже, чем флогистон?

Рассел не признавал, что у бытия бывают градации, и поэтому для него великаны и флогистон были уравнены в правах на реальность, и права эти были нулевые. Однако, если мы понимаем, что хотя бы наши понятия об объектах обладают разными степенями онтологичности, то поговорить о реальности великанов было бы желательно на полном серьезе и со всей логической строгостью. Особенно это желательно в видах агиографии, где, наряду с великанами, во множестве водятся драконы и другие, не менее «приблизительные», существа (например, вроде гигантской рыбы Ясконтия в «Плавании св. Брендана», который периодически заменял мореплавателям твердую землю).

Надеюсь, что уже сейчас стало понятно, что мнение Сервантеса об истории с мельницами нам было интересно узнать, но лишь для оценки направления его тенденциозности как интерпретатора мысленного эксперимента «Дон Кихот» (именно так: интерпретатора, а не автора; авторство эксперимента не имеет значения, так как возможный мир «Дон Кихота» теперь доступен для наблюдения всем), а также для понимания интенсионального содержания созданного им нарратива. Что же касается дела по существу, то мнение автора не обладает никаким привилегированным статусом.


[1] Издано: Юродивый Иван Яковлевич Корейша[1] / Сост. А. Ф. Киреев (М., 1894).

и

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments