Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Category:

Теория нарратива

завершаем обзор прежних теорий, цитируем юзера osanova 

3.5. Конструирующая референция и принцип разумного доверия

 

Итак, мир нарратива, как и мир вообще, представляется нам таким, каким он изображен на картине Октавио Окампо: в нем можно увидеть и великанов, и мельницы, и флогистон, и кислород, и электроны образца до 1913 года, и электроны 1913—1926 годов выпуска, и электроны современных модификаций — и всё это в зависимости исключительно от точки зрения.

В

И это вовсе не потому, что на самом деле прав Беркли, и во внешней действительности нет ничего, кроме наших ощущений, — а потому, что наша концептуализация внешней действительности всегда приблизительна, в соответствии с принципом онтологической относительности Куайна и интернализмом Патнема. Однако, «приблизительна» не означает «произвольна». Она всегда бывает согласована с наличным опытом — хотя и только лишь по краям той ткани, натянутой на раму ткацкого станка, с которой Куайн сравнивает всю совокупность человеческого знания.

Да, если верить Сервантесу, то великаны Дон Кихота оказались несовместимыми именно с данными его опыта; как раз в этом вся соль эпизода с великанами. Но, повторим, мы не можем утверждать, что обязаны верить Сервантесу, который мог (теоретически) исказить факты, относившиеся к действительному прототипу Дон Кихота, а даже и в том случае, если Сервантес был прав, мы обязаны логически допустить, что причина поражения Дон Кихота в бою с ветряными мельницами — в том, что он все-таки не был настоящим странствующим рыцарем (подобно тому, как Корейша, если верить Прыжову, не был настоящим Христа ради юродивым). Вероятно, у настоящего странствующего рыцаря встреча с великанами прошла бы так, как того требуют законы жанра. Вероятно также, что наше последнее предположение неверно: странствующие рыцари, быть может, так и не смогли победить великанов, и поэтому уже ко времени Сервантеса (1547—1616) совершенно перевелись, и память их стала поводом для насмешек, подобно тому, как это произошло в Библии с семитскими языческими богами после победы единобожия.

Как бы то ни было, произвольность наших интерпретаций ограничивается, с одной стороны, нашим опытом, а, с другой строны — требованием максимального неповреждения всей ткани нашего знания в целом. В остальном же — нам бывает трудно выбрать между великанами и мельницами, равно как и кислородом и флогистоном, и это тяжелое обстоятельство компенсируется только тем, что такая неопределенность выбора интерпретации сохраняется лишь до тех пор, пока опыт не заставит нас определиться. Так, при жизни Лавуазье его опыты в пользу кислородной теории горения, приблизительно, уравновешивались опытами Пристли в пользу флогистона. Впрочем, как видно уже из этого примера (а подробно разобрано Томасом Куном), никакой научный эксперимент все равно не бывает «решающим» сам по себе, а становится таковым лишь в силу последующей конвенции, зависящей, в свою очередь, от перемен в мировоззрении — в той самой «ткани» нашего знания, о которой писал Куайн.

Возникает вопрос о связи наших эмпирических данных и теми «сущностями», которые мы начинаем усматривать во внешнем мире. Куайн отвечает на этот вопрос так (в «Двух догмах эмпиризма»):

 

«Будучи эмпиристом, я продолжаю думать о концептуальной схеме науки как о, в конечном итоге, средстве для предсказания будущего опыта в свете прошедшего опыта. Физические объекты оказываются концептуально импортированными в ситуацию в качестве подходящих посредников — не по определению в терминах опыта, а просто как нередуцируемые постулаты (irreducible posits), сравнимые, с эпистемологической точки зрения, с гомеровскими богами. Хотелось бы заметить, что, со своей стороны, как физик-любитель, я верю в физические объекты, а не в гомеровских богов, и я считаю, что было бы научной ошибкой верить иначе. Но в отношении эпистемологического обоснования физические объекты и боги различаются только количественно, но не качественно [differ only in degree and not in kind: буквально: «только по степени, а не по роду»]. Оба вида сущностей входят в наше понимание только в качестве культурных постулатов (cultural posits). Миф о физических объектах является для большинства наиболее предпочтительным, поскольку он показал большую, в сравнении с другими мифами, эффективность в качестве инструмента для выработки наиболее операциональной структуры (manageable structure) внутри потока опыта». 

 

Вот уж подлинно, как сказал поэт, —

 

Там где эллину сияла красота,

Мне из черных дыр зияла пустота…

 

Куайн пишет не о чем ином, как о нашей проблеме великанов. Думаю, всякий согласится, что гомеровские боги и великаны — из одного ряда. Даже в агиографии, несмотря на необходимое для нее единобожие, гомеровские боги часто бывают реальными (в качестве бесов).

Человеческое мышление, будь то мышление научное или обыденное, занимается только тем, что создает «мифы», позволяющие лучше ориентироваться в «потоке опыта».

В той же статье Куайн приводит еще один пример — появление концепции иррациональных чисел. Первоначально математиков интересуют только реальные числа, для обращения с ними вырабатываются математические теории, но теории не имеют необходимой простоты. Так, функции от некоторых аргументов не могут быть взяты — например, квадратный корень из двух. Это создает затруднение, выход из которого можно искать в двух направлениях: либо усложнять теорию так, чтобы она объясняла, почему квадратный корень из двух не может быть извлечен, или постулировать особые логические объекты, которые и образуют множество значений подобных функций от подобных аргументов. Получается множество иррациональных чисел — еще один «миф». При этом по-прежнему реально нас продолжают интересовать только реальные числа, но законы алгебры, которые позволяют с ними обращаться, существенно упрощаются, если мы будем делать вид, что рядом с реальными числами существуют иррациональные. Получили упрощение теории за счет усложнения онтологии — допущения еще одного вида сущностей.

Идея Куайна состоит в том, что наше знание всегда развивается таким образом, чтобы упростить теорию, или, выражаясь с помощью другого сравнения из той же статьи, чтобы сделать «ткань» нашего знания как можно более гладкой и непрерывной. Такое свойство развития знания не является особенностью науки, а принадлежит человеческому мышлению как таковому:

«Наука — это продолжение здравого смысла, и она продолжает свойственную здравому смыслу уловку — разбухание онтологии для упрощения теории» (Science is a continuation of common sense, and it continues the common-sense expedient of swelling ontology to simplify theory).

Те же законы мышления проявляются и в художественных нарративах, что и не удивительно, в свете сказанного о литературе как о «хорошо законспирированной науке» (см. выше, раздел 1.9).

Важно отметить, что часто приписываемое одной только литературе интенциональное (сознательное и несознательное) конструирование объектов референции с некоторой претензией на онтологический статус вовсе не является отличительной особенностью именно литературы. Это особенность человеческого мышления как такового, и научного в том числе: оно всегда видит только «разбухшую» онтологию.

В этом отношении аналитическая философия вернулась к взглядам Вико (Giambattista Vico, 1668—1744) о первичности поэтического способа выражения по отношению к прозаическому (сформулированным в его «Основаниях новой науки об общей природе наций», 1725). «Поэтические воззрения на природу» (позволим себе перефразировать А. Н. Афанасьева) свойственны не только славянам, а изначально присущи людям вообще, и наука представляет собой лишь одну из разновидностей этих воззрений, не менее поэтическую, чем все остальные. На этом настаивает и современная антропология:

«Метафора <…> является не поздним украшением языка, а одной из его фундаментальных разновидностей. <…> она образует первоначальную форму дискурсивного мышления»[1].

Формулируя этот вывод в терминах, введенных в предыдущих разделах, мы должны сказать, что акт референции всегда сопровождается действием интенсиональных функций. Поэтому любой объект референции и далеко не в одной только квантовой физике является, в той или иной степени, функцией «наблюдателя».

Референция приобретает однозначность благодаря тому, что мы сами «достраиваем» (или почти выстраиваем) в своем уме ее объекты, ориентируясь при этом на простоту результата для нашего общего мировоззрения.

В методологии и истории науки это называется действием научных программ. Для теории нарратива Долежел предложил особый термин — интенсиональная функция (p. 139–143 et passim). Речь идет о той функции, которая позволяет «выдумывать» новые нарративные сущности.

Мы не будем пользоваться этим термином Долежела, так как не считаем, что он вводится логически корректно, хотя множество конкретных наблюдений Долежела относительно процесса «умножения сущностей» в возможном мире нарратива для нас будут крайне полезны.

Сам же термин «интенсиональная функция» подразумевает, у Долежела, функцию от экстенсионала к текстуре. Но на протяжении всей главы II мы старались показать, что текстура внутренне не зависит от содержания, как экстенсионального, так и интенсионального (а заодно и то, что представления Долежела о текстуре не выдерживают критики и в других отношениях). Процесс «умножения сущностей» в мире нарратива от текстуры не зависит, равно как и сам текстуру не определяет. Формирование текстуры идет в зависимости от всего содержания нарратива в совокупности, экстенсионального и интенсионального. Отдельной функции к текстуре именно от экстенсионала построить нельзя, поэтому никакая функция от содержания к текстуре не будет «интенсиональной» в смысле Долежела.

Вместо «интенсиональных функций» мы предпочтем говорить о конструирующей референции — референции к тому, что возникает в процессе (в результате) самого акта референции.

В науке, применительно к научным программам, конструирующая референция отбирает факты и вырабатывают теории таким образом, чтобы они соответствовали научным программам — то есть интенсиональному содержанию естественноисторических нарративов, то есть научных теорий. Таким образом, применительно к науке конструирующая референция — это те механизмы, посредством которых научные программы выстраивают свои научные теории.

Остается ответить на вопрос, как возникает взаимопонимание между разными «наблюдателями» — то есть, скажем, между сторонником «мифа» о физических объектах и сторонником «мифа» о гомеровских богах (слово «миф» в обоих случаях надо либо брать в кавычки, либо уж тогда не брать в кавычки — тоже в обоих случаях).

На это ответил, еще при жизни Куайна, его ученик Дональд Дэвидсон (Donald Davidson, 1917—2003) в статье «Об идее концептуальной схемы» (1973), которую можно считать необходимым продолжением «Двух догм эмпиризма» Куайна[2]. Там был выдвинут принцип так называемого разумного доверия (rational charity).

Формулировка и обоснование этого принципа иллюстрируются Дэвидсоном на таком примере:

«…[Е]сли вы видите плывущий мимо двухмачтовый парусник, а ваш спутник говорит: “Посмотри, какой красивый ял”, то вы поставлены перед проблемой интерпретации. Естественно предположить, что ваш друг ошибся, приняв парусник за ял, вследствие чего у него сформировалось ошибочное мнение. Но если у него хорошее зрение и подходящая точка обзора, то более вероятным будет то, что он употребляет слово “ял” не так, как вы его употребляете, и поэтому он вообще не сделал никакой ошибки по поводу наличия выносной бизани на проходящей яхте. Мы постоянно должны стремиться выводить интерпретацию из-под удара, сохраняя разумную теории мнений. Как философы, мы особенно терпимы к систематической словесной путанице и стремимся к тому, чтобы интерпретация давала результаты. Этот процесс заключается в конструировании жизнеспособной теории мнений и значений из предложений, которые считаются истинными».

Основная идея Дэвидсона сводится к примирению двух по-видимому несовместимых картин мира (например — если вспомнить Куайна — с мифом о физических объектов и с мифом о гомеровских богах) через проблему интерпретации (перевода). Мы относимся с «разумным доверием», по возможности, к любой формулировке относительно реальности.

Лично мне с трудом и не очень понятен пример парусника и яла, поэтому я приведу более близкий к нашей теме пример, который мне известен со слов Марии N:

«Одна прекрасная деревенская бабуля (которая, впрочем, умерла — прекрасным бабулям это вообще свойственно, в отличие от) утверждала, что всевозможные лешие-водяные-кикиморы-домовые однозначно существуют. и когда у неё спрашивали, куда ж они, в таком случае, подевались — не видать что-то — ответила, что-де в людей переселились». http://www.livejournal.com/users/osanova/1793.html?thread=3329#t3329

Лешие и кикиморы — это как-то все-таки больше по-нашему, чем какие-то ялы и бизани, а в остальном тут сказано то же самое. Бабуля сама объясняет, почему к ее видению мира необходимо отнестись в соответствии с принципом разумного доверия Дэвидсона.

К сожалению, принцип разуменого доверия в том виде, в каком его сформулировал Дэвидсон, оказывается далеко не лишенным своих собственных затруднений даже в глазах тех, кто готов был принять онтологический релятивизм Куайна. Сам же Куайн на них и указал.

Первая печатная  реакция Куайна на статью Дэвидсона была осторожной и не выходила за пределы разъяснения некоторых терминологических недоразумений (забавно, что одно из них было связано с заглавным для статьи Дэвидсона термином «концептуальная схема»): это была статья «On the Very Idea of a Third Dogma»[3]. Только в одной из самых последних работ Куайн решился, наконец, высказаться о тезисе Дэвидсона по существу[4].

Видно, что подход Дэвидсона вызывает у Куайна большую симпатию: он противопоставляет его «сектантскому» подходу сторонников одной и только одной истины и называет подход «à la Davidson» «экуменическим» (впрочем, оба термина — в шутку). Дэвидсон, по оценке Куайна, помогает понять, что, «ограниченные нашими человеческими терминами и средствами, мы познаем мир по-разному». Это можно сравнить с проблемой измерения диаметра непроницаемой сферы: мы можем его измерить калибровкой, вкладывая сферу в соответствующие отверстия известных диаметров, а можем измерить лентой длину окружности ее сечения, после чего диаметр можно будет вычислить; однако, чего мы ни в каком случае не можем — так это забраться внтурь сферы и непосредственно измерить ее диаметр изнутри.

Но тут же Куйан признается, что до сих пор он колебался между принятием и неприятием подхода Дэвидсона, да и до настоящего времени колеблется, так что, даже при всех симпатиях, не решается с ним солидаризоваться. Возражение у Куайна только одно: мы все воспринимаем один и тот же внешний мир, и, если у нас возникают такие серьезные различия в интерпретации, то интуитивно трудно поверить, чтобы единственной причиной таких расхождений могла быть проблема перевода. Куайн не может этого доказать, но ему кажется, что, помимо трудностей перевода терминов, о которых единственно говорит Дэвидсон в обоснование своего принципа, должны быть еще трудности более серьезного плана.

С этим возражением Куайна согласимся и мы, несмотря на наше полное принятие принципа разумного доверия Дэвидсона. Мы принимаем этот принцип как таковой, но лишь при существенном усилении авторской аргументации (в свете тех представлений об онтологии, которые излагались в в предыдущих разделах).

Поскольку совершенно очевидно, что вопрос о реальности великанов, кикимор и парусников является одним из наиболее важных для понимания агиографии и вообще всякого нарратива, мы сформулируем свою точку зрения в особом разделе, к которому сейчас и перейдем.



[1] К. Леви-Стросс, Тотемизм сегодня, с. 106; сказано в контексте обсуждения аналогичных воззрений Руссо. См. также: Лакофф, Джонсон, Метафоры, которыми мы живем.

[2] Д. Дэвидсон, Истина и интерпретация / Пер. с англ. А. А. Веретенникова и др. (М., 2003) (Философия) (сб. статей 1984 года; особ. статья: «Об идее концептуальной схемы», с. 258–277).

[3] W. V. O. Quine, Theories and Things (Harvard, Mass.,—London, 1981) 38–42.

[4] W. V. O. Quine, Pursuit of Thruth (Harvard, Mass.,—London, 1990) 197–202.

и

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments