Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Category:

София и Евфимия -- 2

.

Дальше Пайкова ошиблась и сделала такое предположение (хотя и без полной уверенности), которое было бы совершенно уместно при анализе «нормального» историографического документа, но совсем неуместно при анализе агиографической легенды. Она исходила из того, что в легенде упоминаются два нашествия гуннов на Эдессу. Из них первое было в 395 году, так что именно на него указывает датировка легенды 707 годом. (Мы добавим, что тут и происходит téléscopage этого и других событий на формативный период, о значении которого мы скажем ниже). Однако, второе нашествие гуннов было только в 531 году. Пайкова видит тут только альтернативу: или признать, что агиограф второе нашествие попросту выдумал, или признать, что он писал уже после 531 года. Она склоняется в пользу второго решения. Но тут и ошибка: Пайкова прочитала буквально текст, написанный символически, и поэтому упустила не только его символическое содержание, но даже и простой исторический фон. На самом деле, легенда не имеет никакого отношения ко второму нашествию гуннов, и очень малое отношение — к первому.

Начнем ab ovo — определим, елико возможно на начальной стадии анализа, агиографический субстрат[i].

 Мы знаем, что центральный храм Эдессы был местом культа Софии (в какой именно форме — нам сейчас неважно). Мы также знаем, что в истории этого храма важнейшие события происходили в епископство мар Евлогия: это захват храма арианами и его последующее освобождение; это отразилось в соответствующей легенде о Эдесской св. Софии[ii]. Теперь эта легенда принадлежит агиографическому субстрату нашей новой легенды эдесского, но более позднего происхождения.

Подчеркнем, что мы сразу посмотрели на агиографическую координату[iii] места (главный храм Эдессы), и это позволило нам идентифицировать агиографический субстрат. К сожалению, агиографическая координата времени в нашей легенде потеряна, так как она обычно механически присоединяется к памяти мучеников Гурия, Самона и Авива. Если бы такая координата в нашем распоряжении имелась, то мы бы сразу получили доступ еще к какой-нибудь ценной информации.

Теперь сделаем следующий шаг — посмотрим, как уже определенный эдесский агиографический субстрат оказался связанным с содержанием нашей легенды. Более конкретно вопрос формулируется так: почему эпическим формативным временем для нашей легенды стало именно время мар Евлогия?

Ответ следует из слова «гот», которым обозначается ее главный отрицательный герой. «Гот» — это синоним арианина, так как находившиеся на ромейской службе готы почти все были арианами. Историю победы над готом как нельзя лучше «телескопировать» именно на период победы над арианством в Эдессе.

Однако, даже принимая самую раннюю из (пока что) теоретически допустимых датировок легенды — 506 год, — мы уже не можем поверить, что речь в легенде идет о реальных арианах. На Востоке VI века аутентичное арианство неактуально, но зато уподобление арианам своих противников в догматике — актуально вполне.

Напомним, почему мы сейчас заговорили об актуальности. Агиографические легенды, в отличие от научных сочинений, вызываются к существованию только «злобой дня». Здесь действуют законы, аналогичные деятельности современных СМИ только по «информационным поводам». Поэтому категорически недопустимо подходить к этим легендам как к плодам праздной художественной фантазии. Они просто не могут не быть связаны с реальной действительностью — такой, какой ее видели в среде распространения легенды.

Поэтому указание на арианство, то есть этноним «гот», в нашей легенде нужно понимать как указание всего лишь на некое зловерие. Если же учесть, что легенда составлена где-то между Эдессой и Константинополем, то становится ясно, что под зловерием нужно будет понимать одно из двух: халкидонитскую или антихалкидонитскую позицию. (Конечно, мы должны быть готовы к тому, чтобы встретиться и с более утонченной позицией: например, внутримонофизитской или внутрихалкидонитской полемикой. Но фактически в данном случае, как и в подавляющем большинстве других, нам это не понадобится).

Только имея в виду всё сказанное, можно приступать к «прочесыванию» историографических источников. Мы будем искать не нашествия гуннов, а какие-то события после 506 года, которые могли бы восприниматься в Эдессе аналогично нашествию готов в 395 году, описанному Иешу Стилитом и, по справедливому наблюдению Пайковой, долженствовавшему повлиять и на автора легенды. Эти готы, будучи частью ромейского войска, пришли в город как защитники, но творили ужасающие бесчинства хуже неприятелей. Самая главная ошибка Пайковой: она искала в хрониках «гуннов» (которых тут требовалось искать по правилам работы с историческими источниками), а надо было искать — «готов» (которые следуют из правил критической агиографии).

Историки стремятся искать реальных гуннов, а не заведомо легендарного Гота, но они обычно не понимают, что в агиографических легендах само историческое содержание бывает прямо связано с фигурами вымышленными, а какие-то известные исторические реалии используются лишь вспомогательно — аналогично тому, как они могли бы использоваться в исторических романах. Поэтому искать в хрониках надобно все-таки «Гота» и не смущаться его заведомой легендарностью. Так как хроники для первой половины VI века сохранились неплохо[iv], у нас есть все шансы найти искомое.

И мы его находим, причем — опять редкая удача — под «собственным» именем: «Гот». Таково постоянное прозвище Виталиана (который отнюдь не был этническим готом; он был фракийцем) у анонимного монофизитского хрониста, чей труд был включен в монофизитскую компиляцию Церковной истории на основе труда Захарии Ритора (VII, 13; VIII, 2). Историографу этот Виталиан отвратителен настолько, что он отказывается называть его именем собственным, а называет не иначе, как «Гот» — указывая этим бранным прозвищем именно на зловерие и гнусный нрав Виталиана.

Исторически Виталиан был enfant terrible Халкидона.

Хорошо было о нем писать Феофану (Аnno Мundi 6006, 6007 и 6012) — столетия спустя. Он мог себе позволить написать о православном генерале, который после событий 511—512 годов (когда император Анастасий сместил Константинопольского патриарха Македония и других православных епископов — то есть сторонников изданного в 482 году Энотикона императора Зинона, но к Халкидону лояльными — заменив их севирианами, анафематствовавшими Халкидон) поднял восстание с требованием возвратить всех этих епископов на кафедры и собрать новый собор с участием папы Римского. Это восстание Феофан описывает как удачное, а срыв собора приписывает всецело коварству Анастасия.

Другой сторонник Халкидона, но отделенный от событий всего лишь десятилетиями, а не столетиями, — Евагрий Схоластик — вообще не упоминает о религиозных мотивах восстания Виталиана, а относительно возмущения константинопольской черни по поводу добавления «распныйся за ны» в Трисвятое не скрывает своего возмущения («как будто бы этим [этой прибавкой] совсем отвергалась вера христианская!», — восклицает Евагрий) и винит во всем патриарха Македония, считая именно апелляцию к черни главной причиной его смещения (Церковная история, III, 43—44; любопытно сравнить с трактовкой Феофана: у него Македоний — святой исповедник, совершающий чудеса). О требованиях Виталиана созвать собор для защиты Халкидона Евагрий предпочитает не упоминать вовсе. Вполне очевидно, что, будучи сторонником Халкидона, он считал, что друзья вроде Виталиана собор только компрометируют. И еще характерная черта: войско Виталиана Евагрий называет «множеством гуннов» («гунны» — частое обозначение различных этнически, но одинаково омерзительных для византийцев варваров). Всё его восстание описывается аналогично вражескому нашествию.

Но ближе всех к позиции нашей легенды сирийский продолжатель Захарии Ритора (VIII, 2), который называет движущим мотивом Виталиана его родство со смещенным в пользу Севира патриархом Антиохийским Флавианом (498—512) и ненависть лично к Севиру Антиохийскому.

В правление Анастасия восстание Виталиана кончилось ничем: после неудачной попытки взять Константинополь, когда он был разбит в морском бою, Виталиан с оставшимся войском бежал на север империи и там отсиживался. Положение изменилось после воцарения халкидонита Юстина I (518—527). Виталиан сразу заявил о своей лояльности, получил от Юстина высокий пост и был приглашен в Константинополь, — но почти сразу же, в том же 520 году, был убит то ли по дороге в царский дворец (так у продолжателя Захарии), то ли прямо во дворце (так у Евагрия).

Феофан повествует об этом сухо: «…Виталиан убит коварным образом теми из византийцев, которые гневались на него за истребление столь многих соотечественников их при восстании его против Анастасия». Зато Евагрий пишет даже более эксплицитно, чем излагающий ту же версию сирийский продолжатель Захарии: «Рассчитывая же предусмотрительно, что Виталиана не иначе можно было расположить к покорности, как приняв на себя вид его друга, Юстин прикрыл свое коварство — непроницаемой маской и объявил его военачальником одной части так называемых бессменных войск; а потом, — чтобы внушить ему еще большую доверенность и завлечь его в обман, он произвел его в консулы. В сане консула Виталиан пришел во дворец и у одной дворцовой двери был коварно умерщвлен. Так поплатился он за те бедствия, которые причинил римскому царству». (Перевод СПбДА[v]).

До сих пор в нашей истории можно было увидеть «Гота», который обращает насилие против тех, кого должен был бы защищать, и убедиться в его справедливом умерщвлении по приказу византийской верховной власти. Также мы можем теперь задуматься о присутствии в нашей истории Софии (коль скоро в центре событий оказывался Константинополь). Но при чем же тут наши эдесские София и, особенно, Евфимия?

Но тут один из наших историков — продолжатель Захарии — дает еще одну подсказку (историки-халкидониты такой подсказки не дают, так как им, очевидно, неудобно об этом рассказывать: они не хотят компрометировать своего единоверца Юстина; продолжатель Захарии пишет о Юстине тоже с симпатией, но без нарочитой апологетики). У него появляется еще одна, вторая Евфимия.

Оказывается, примирение Виталиана с Юстином состоялось следующим образом. Первая его встреча с императором была тайной и произошла в Халкидоне, в храме Св. Евфимии, где оба связали себя клятвами по отношению друг к другу. Продолжатель Захарии даже несмотря на это стоит на стороне Юстина, оправдывая его тем, что Виталиана нельзя было победить иначе, чем хитростью.

Мы можем добавить, что храм Св. Евфимии был выбран по соображениям не случайным и совершенно очевидным. Именно в этом храме состоялся Халкидонский собор, в защиту которого, по версии Виталиана, он начинал свое восстание. — Вот мы уже и подходим вплотную к религиозным темам, ради которых только и могут составляться агиографические легенды. Ведь довольно безумно было бы полагать, будто агиографическая легенда может составляться как аналог исторического романа — чтобы поместить героев с их психологическими проблемами в какую-то среду, похожую на историческую. Повторим: агиографические легенды порождаются культом, принадлежат культу и служат интересам культа и только культа — а отнюдь не «культуры» в светском понимании этого слова.

 

2. Культ св. Евфимии в Константинополе

 

Но посмотрим теперь поближе, что представлял собой культ св. Евфимии в Константинополе. Неутомимый отец Алькен будет нашим путеводителем[vi], но мы кое-что добавим к его досье и выводам.

Нас будет интересовать не эпоха самой святой Евфимии, пострадавшей — дата точно определяется — в 303 году, в самом начале новой и последней великой волны гонений, а гораздо более поздние формы ее культа. Отец Алькен справедливо написал в 1965 году: « Lhistoire du culte rendue à Ste Euphémie au cours des siècles mériterait de faire lobjet dune monographie spéciale »[vii], — но вот уже 40 лет как никто так и не может этим заняться. Мы тоже не сможем взять на себя такой труд, но надеемся, что наши наблюдения помогут тому, кто сможет. Эта задача представляется и чрезвычайно важной для общей истории Церкви и истории Константинополя, и, в то же время, решаемой — решаемой в том смысле, что, проведенный на современном научном уровне, такой труд обещает очень богатые результаты.

Но мы принуждены ограничиться немногими наблюдениями, важными для нашего сюжета.

Первое же яркое событие возвращает нас к готам и арианам — восстанию гота Гайны в 399 году (интересующее нас описание у Сократа Схоластика, историка первой половины V века, в Церковной истории, VI, 6, а также у его современников христианина Созомена, Церковная история, VIII, 4, и язычника Зосима, Новая история, V). Когда Гайну удалось замирить, они вместе с императором Восточной империи Аркадием (395—408) принесли клятву не злоумышлять друг против друга именно в Халкидоне у мощей св. Евфимии. Но вскоре Гайна свою клятву нарушил и опять выступил против римлян. Тут его покарал Бог: в 400 году он неожиданно погиб от неосторожного обращения с копьем.

Это уже совсем близко к нашей легенде: тут и «гот», и св. Евфимия, и — как ни странно — даже 707 год «по исчислению греков»: этот год соответствует как раз началу царствования Аркадия, принимавшего клятву Гайны у мощей св. Евфимии. Это произошло года через три после описанного в нашей легенде вторжения гуннов в римские пределы, а готов — в Эдессу, но едва ли такая хронологическая дистанция могла что-то значить в глазах автора VI века. Главное — что там и там действовал «гот», совершавший преступления против римских граждан, которых он обязан был защищать. Там и там «гот» был зловерным (арианином). Но только в истории Гайны появляется сюжет клятвы у мощей — правда, отнюдь не эдесских мучеников, а св. Евфимии. В нашей легенде нет клятвы у мощей св. Евфимии, но зато есть клятва по поводу Евфимии — что не может быть случайным совпадением.

Итак, к замеченному еще Пайковой историческому фону легенды, почерпнутому у Иешу Стилита, нужно добавить еще и обстоятельства относящегося к тому же времени восстания Гайны. Именно в них появляется мотив клятвопреступления «гота» по отношению к Евфимии.

Формы культа Евфимии во времена Аркадия или чуть раньше становятся нам отчасти известны из краткого панегирика, составленного в годы его молодости Астерием, епископом Амасийским (IVV века; интересующее нас произведение надо датировать концом IV века)[viii]. Панегирик, сам по себе небольшой, в основном, написан в жанре экфрасиса (словесное описание какого-либо живописного, скульптурного или архитектурного произведения): большую его часть составляет описание картины, посвященной св. Евфимии в ее храме. Из панегирика можно заключить, что ежегодно очень торжественно совершалось празднование ее памяти, но автор не указывает, в какой именно день. Интересная деталь: Евфимия изображена перед Христом в паллиуме философа (как определяет этот вид одежды Астерий). Это уже намекает и на связь с Софией. Подробности мученичества также изображены, и они во многом не совпадают с дошедшим до нас дометафрастовым мученичеством, которое поэтому датируется временем не ранее V века (когда из мартирия Евфимии должно было исчезнуть и успеть забыться то изображение ее страданий, которое описывал Астерий). Первых исследователей агиографических преданий удивляли такие перемены биографии одних и тех же святых, но Делеэ показал, что это явление достаточно типичное, и случай св. Евфимии — далеко не самый радикальный; наличие более или менее достоверного исторического предания о жизни святого никоим образом не гарантирует его от создания Passion épique, в котором старый святой получит новую биографию[ix].

Ничего особенного о чудесах св. Евфимии у Астерия не сообщается. Из этого можно с уверенностью судить, что тогда они не составляли части ее культа. То же самое подтверждается и записками паломников той же эпохи.



[i] Понятие агиографического субстрата вводится в работе: M. van Esbroeck, Le substrat hagiographique de la mission Khazare de Constantin-Cyrille // Analecta Bollandiana 104 (1986) 337–348. Смысл его заключается в следующем: любая агиографическая легенда интертекстуальна и даже почти «центонна»: она использует только те сочетания агиографических символов, которые уже активны в той среде, где она создается. Таким образом, любая легенда пользуется языком предыдущих легенд. Подробнее см.: Лурье, Критическая агиография. Т. 1.

[ii] Об этой легенде см.: В. М. Лурье, Три Иерусалима Лалибелы. Интерпретация комплекса церквей Лалибелы в свете данных его Жития // Warszawskie Studia Teologiczne XIII (2000) (= Miscellanea Aethiopica Reverendissimo Domino Stanislao Kur septuagenario professori illustrissimo, viro amplissimo ac doctissimo oblata). P. 117—140.

[iii] О понятии агиографических координат и их значении см.: H. Delehaye, Cinq leçons sur la méthode hagiographique. Bruxelles, 1934 (Subsidia hagiographica, 21). Это важнейшие характеристики любой агиографической легенды: место, являющееся главным местом соответствующего культа, и время литургического празднования. Подробно см.: Лурье, Критическая агиография. Т. 1.

[iv] Мы обратимся к следующим хроникам: E. W. Brooks, Historia ecclesiastica Zachariae Rhetori adscripta. I, II. Lovanii, 1919, 1921, 1924 (Corpus Scriptorum Christianorum Orientalium. Vols. 83, 84, 87, 88; Sriptores Syri, tt. 38, 39, 41, 42); C. de Boor, Theophanis Chronographia, vol. I, Lipsiae 1883; J. Bidez, L. Parmentier, The Ecclesiastical History of Evagrius, with the scholia, London 1898 (Byzantine texts).

[v] Цит. по: Евагрий Схоластик. Церковная история / Перев. СПб. Духовной Академии, пересмотрен и исправлен В. В. Серповой; примеч.: А. Калинин. М., 1997.

[vi] F. Halkin, Euphémie de Chalcédoine. Légendes byzantines. Bruxelles, 1965 (Subsidia hagiographica, 41). Все редакции Мученичества Евфимии будут цитироваться только по этому изданию.

[vii] Halkin, Euphémie de Chalcédoine..., p. XI.

[viii] Издание текста и его исторический анализ см. в: Halkin, Euphémie de Chalcédoine...

[ix] Подробно см.: Delehaye, Les passions des martyrs et les genres littéraires.

.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments