Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Categories:

София и Евфимия -- 4

.

4. Культ св. Евфимии как выражение культа императрицы Пульхерии

 

Важнейшим документом культа св. Евфимии в эту эпоху являются два ее дометафрастова Мученичества. Так называемое Древнее мученичество (Passion ancienne, BHG 619d) датируется непосредственно эпохой Халкидонского собора: «…rédigée sans doute à loccasion du concile de 451 ou peu aprè»[i], — так как уже Евсевий Миланский († 462) пользовался его латинским переводом. Кроме того, довольно древней (прежде VIII века, возможно, что даже VI век) является дошедшая в двух редакциях «дометафрастова вульгата» (BHG 619a, BHG 619) — результат последовательной литературной переработки Древнего мученичества.

Мученичество во всех упомянутых редакциях представляет собой типичное Passion épique без явных признаков эпохи своего составления. Однако, и в нем обнаруживается встроенный цифровой код. Евфимия принимает страдания в сонме 49 мучеников, так что сама она оказывается пятидесятой: σαν δ τν ριθμν ο πάντες τεσσαράκοντα ννέα, ς εναι σν ατος κα τν γαν Εφημαν ν´ («были же они все числом сорок девять, так что святая Евфимия была с ними 50»). Цифровое обозначение «50» — это конъектура Алькена[ii] на основании «вульгаты», где написано словом: πεντεκοστήν («пятидесятой» или даже так: «пятидесятницей»).

Вот это число мучеников и является решающим аргументом в пользу отнесения Мученичества Евфимии, а заодно и главной даты ее культа еще в Халкидонскую эпоху к 11 июля, а не к 16 сентября.

11 июля не бывает днем Пятидесятницы, но мы помним, что за первой Пятидесятницей в V веке еще не атрофировалась вторая (праздник Апостолов, который был тогда подвижным: 50-й день после Пятидесятницы). Днем второй Пятидесятницы 11 июля стать мог — в случае довольно редкого дня Пасхи, 4 апреля. За интересующий нас период Пасха выпадала на этот день только один раз: в 454 году (до этого — в 443, после этого — в 527).

Для 454 года символизм числа 50 интерпретируется однозначно.

В 453 году умерла императрица Пульхерия, главная вдохновительница Халкидонского собора. Известно, что она умерла в июле, но все дни ее памяти (в разных календарях — разные, обычная византийская дата — 10 сентября) приходятся не на день смерти. В июле 454 года совершалась первая годовщина ее памяти. Если в этом году имело смысл называть св. Евфимию «пятидесятницей», то именно для обозначения ее связи с Пульхерией.

Многие агиографические легенды указывают нам на традицию, связывающую имена царей с Пятидесятницей: Константин Великий умер в день Пятидесятницы, а Пульхерия — в день второй Пятидесятницы (либо она действительно умерла в этот день, либо, во всяком случае, этот день стал днем нарочитого о ней воспоминания, связанного с памятью мученицы Евфимии). Вторая Пятидесятница соответствует роли Пульхерии как «второго Константина», исправившего пошатнувшуюся было веру, установленную Константином Великим[iii].

Сама по себе, связь с Пятидесятницей указывает на какой-то собор или равнозначное ему определение веры. В случае Евфимии очевидно, что это может быть только собор Халкидонский. Но такое указание именно в 454 году, а не в 452 — то есть в годовщину Пульхерии, а не в годовщину собора — это указание на особую роль Пульхерии как посредницы между Евфимией и собором.

Возможно, что память Евфимии уже в 453 году праздновалась 11 июля, и тогда символическое совпадение с датой смерти Пульхерии привело лишь к появлению новой редакции ее мученичества. Но также возможно (и мне кажется более вероятным), что память Евфимии праздновалась в другой день (не 16 ли мая, когда есть еще один, дополнительно к 11 июля, день памяти Евфимии в эфиопском календаре?), но была перенесена на 11 июля, чтобы таким образом почтить память Пульхерии еще ранее, чем установилось ее официальное общецерковное почитание. По крайней мере, исчезновение из памяти народной точного дня кончины императрицы, которая умерла, не сходя с престола, — явление необычное и требующее объяснения. Самим лучшим объяснением тут является, на мой взгляд, объяснение через святого-«заместителя». Для Пульхерии таким святым могла стать только Евфимия, так что, почитая Евфимию в перестроенном для нее Пульхерией новом храме, можно было почтить и саму Пульхерию.

Пульхерия особо почитала эту святую и именно потому и собрала в ее храме Халкидонский собор. Она стремилась ей подражать и в своей строго аскетической жизни. Так, вступив уже в немолодом возрасте (она родилась в 399 году) в брак с Маркианом, что было необходимо для возведения его на престол (450 год), она поставила условием этого брака сохранение девства. После Халкидонского собора связь между Пульхерией и Евфимией перестает быть делом ее домашнего круга, а становится делом общецерковным и общегосударственным.

Заседания собора проходили в октябре-ноябре и никак не совпадали с календарной Пятидесятницей — ни с первой, ни даже со второй. Однако, и Энотикон был издан не в Пятидесятницу, но это не помешало именно с Пятидесятницей связывать его память. Таково свойство всех соборных и подобных им важнейших определений веры: они все соотносятся с самым первым собором Церкви, которым стал день Пятидесятницы. Память Евфимии получила для Халкидонского собора значение, аналогичное тому, которое для памяти сопротивления этому собору, а затем и Энотикона получило Успение Богоматери. Собор прибегнул к покровительству Евфимии, но зато его оппоненты прибегли к покровительству Богоматери.

Сказанного достаточно, чтобы сделать вывод о существовании древнейшей легенды, связывающей Евфимию с Халкидонским собором. Отголоском этой легенды является дошедшая до нас дометафрастова редакция Мученичества Евфимии, которая должна датироваться 454 годом. В этой легенде, где действовала св. Евфимия в качестве свидетеля излияния Святого Духа на отцов Халкидонского собора, должна была подразумеваться — каким-то неявным способом — императрица Пульхерия. Легенда, само собой разумеется, имела координату места — Халкидон, храм Св. Евфимии, а координату времени — 11 июля, день памяти св. Евфимии (возможно, именно тогда и приобретший такое значение). При этом в легенде было, явно или неявно, «прописано» и указание на Пятидесятницу (точнее, на вторую Пятидесятницу от Пасхи).

Мы уже встречались со святой Софией как символом Константина Великого[iv]. Теперь мы встречаемся со святой Евфимией как символом Пульхерии. Коль скоро и София, и Евфимия являются символами, то они проявляют одинаковую способность к символизации, которая не зависит от того, является ли данный символ фигурой аллегорической (как София — Божественная Премудрость) или исторической (как мученица Евфимия).

 

5. Евфимия против Евфимии: смысл легенды о Чуде Гурия, Самона и Авива

 

Мы завершили, насколько смогли, поиск общих мотивов легенды о чуде Гурия, Самона и Авива с более ранними и современными ей агиографическими традициями. Теперь мы примерно представляем себе ее агиографический субстрат и имеем представление, хотя и смутное, о ее Sitz im Leben. Наконец, мы можем поставить перед собой главный вопрос: что же автор легенды хотел всем этим сказать? Когда мы ответим на него, тогда мы сможем окончательно и с максимальной возможной для нас точностью задаться и вопросом о Sitz im Leben.

В сюжете легенды бросается в глаза своей необычностью мотив наказания при помощи разлагающегося трупа. Замуровывать преступника вместе с дорогими останками его жертвы — это настолько неестественно, что агиографу приходится оговаривать, что наутро обвиняемую собирались расстрелять стрелами. Но мы уже знаем о существовании легенды о Евфимии, где при помощи трупа доказывалась истина той самой веры, против которой выступает наша легенда, — веры Халкидонского ороса. Для сторонников Халкидона речь там шла, разумеется, не о трупе, а о святых мощах, но для противников Халкидона вполне могло оказаться иначе. Теперь мы можем легко догадаться, почему в нашей легенде понадобилась, вместо общеизвестной Евфимии, еще одна Евфимия, какая-то другая, и почему эта новая Евфимия оказывается вовлечена в споры о том, кто есть истинная жена… Пожалуй, можно уже перейти к систематической интерпретации действующих лиц и сюжета.

Действующие лица:

Гот: символическая фигура, вдохновленная историческими прототипами Виталиана (это из современности) с примесью Гайны и готов, наводнивших Эдессу в 396 году (а это из исторической и, что важнее, агиографической традиции). Интерпретируется в легенде на основе агиографического субстрата эпохи мар Евлогия. Символическое значение — вероломство и насилие халкидонитов.

София: символ главной церкви Эдессы. Интерпретируется в легенде на основе агиографического субстрата, связанного с сирийской (эдесской) легендой о св. Софии. Исторически представляет символ Церкви и имеет такое же символическое значение в нашей легенде.

Ребенок Евфимии и гота, умирающий в младенчестве: символ Энотикона. Энотикон был зачат в результате вероломного обмана истинно верующих халкидонитами и убит в младенчестве по вине халкидонитов. Очевидно, в последнем случае имеются в виду события, начавшиеся после воцарения Юстина в 518 году, но нам еще предстоит определить более точно, как это всё связано именно с Эдессой.

Евфимия: символ, полученный транспозицией другой символизированной фигуры — Евфимии Халкидонской (резко отрицательный символ в глазах составителя легенды, а отнюдь не святая); это ее положительный антипод. Интерпретируется в легенде на основе агиографического субстрата халкидонитской легенды о Чуде Евфимии о Халкидонском оросе (той легенды, которую мы постарались реконструировать для VI века, а не более поздних и более известных ее форм). Характер интерпретации — резко полемический. Перед нами случай, когда одна легенда создается против другой.

Жена гота:  символ, соответствующий самой Евфимии Халкидонской. Интерпретируется в легенде на основе агиографического субстрата халкидонитской легенды о Чуде Евфимии о Халкидонском оросе. Характер интерпретации — разумеется, резко полемический.

Мученики Гурий, Самон и Авив: это единственные персонажи нашей легенды, которые являются просто самими собой. Они понадобились потому, что наша Евфимия, будучи только лишь умозрительным символом, не могла выступать на равных с той Евфимией, которая была представлена в мощах, да еще и издавна чрезвычайно чтимых. Поскольку наши легенды сражаются друг с другом не в безвещественном пространстве литературных образов и идей, а во вполне овеществленном пространстве культовой реальности, то выступать против культа мощей с одними только идеями — несерьезно. Культу мощей св. Евфимии, направленному теперь против антихалкидонитов, можно было противопоставить только новую интерпретацию другого, не менее почтенного культа мощей. Коль скоро в нашей легенде речь идет об Эдессе, то выбор таких мощей невелик, особенно если учесть, что противопоставление выбранных мощей мощам Евфимии должно быть убедительным, то есть опираться на готовый агиографический субстрат. В случае нашей легенды субстрат был найден через Софию, но не только благодаря тому, что мощи эдесских мучеников почивали в храме Софии. В том же храме были и другие реликвии — даже сам Нерукотворный Образ. Но только три мученика были связаны с Софией особенно тесно, о чем мы поговорим уже после разбора этой легенды.

Итак, перед нами легенда о борьбе истинной Евфимии против ложной.

Теперь мы сформулируем основной смысл сюжета (а потом будем рассматривать некоторые особенно важные детали).

Доверчивая Церковь (София) отдает свою веру (Евфимию) на попечение халкидонита (Гота). Тот клянется, что никакой другой веры (жены) у него нет. Однако, оказывается, что другая вера (жена) у него есть, и он не хочет от нее отделиться, но отдает ей в рабство истинную веру Церкви. Тем не менее, в этом рабском состоянии вера Церкви оказалась способна произвести любимое дитя — Энотикон. Но это дитя убивает старая вера Гота. Но вера Церкви устраивает так, чтобы последствия убийства обернулись против убийцы, так что жена Гота умирает. Очевидно, тут идет речь о событиях 511—512 годов: повсеместное анафематствование Халкидона при императоре Анастасии. Однако, Гот и его родственники (сторонники Халкидона) пытаются отомстить и убить истинную веру (Евфимию) зловонием трупа жены. — Очевидно, реакция на благоухание от мощей св. Евфимии в халкидонитской легенде и, главное, на мотив помещения двух оросов на мощи св. Евфимии. Такая «рифма» между нашей и халкидонитской легендами — серьезное основание, чтобы датировать Чудо Евфимии об оросе в его первоначальной форме началом царствования Юстина I и начатой тогда новой кампанией в защиту Халкидона уже без Энотикона. Однако, правда все-таки торжествует, и Гот оказывается казнен римской властью. Символизированный денотат этого события только отчасти связан с убийством Виталиана в 520 году, а более прямо он относится к тем событиям в Эдессе, о которых мы скажем ниже, и по которым можно будет точно датировать нашу легенду.

Теперь обратимся к некоторым характерным подробностям, которые особенно точно указывают на предложенную нами интерпретацию.

Само имя Евфимии: для веры оно не очень подходящее этимологически (означает «благохвальная», и отсюда постоянный эпитет Евфимии Халкидонской: Евфимия Всехвальная), но тут важнее, что это имя той Евфимии, при помощи которой происходил разгром противников Халкидона во время составления нашей легенды. У врага следовало выбить его оружие и обратить против него самого.

Мотив пены, собранной с уст отравленного младенца, от которой умирает ложная вера Халкидона: симметричный ответ на мотив крови, собираемой с мощей св. Евфимии, от которой «умирает» ложная вера монофизитов. Повторим, что в ранней редакции Чуда об оросе, согласно нашей реконструкции, непременно должно было присутствовать постоянное и общеизвестное чудо Евфимии с кровью. Кровь и пена на губах — это, mutatis mutandis, одно и то же, учитывая различия в способах убиения Евфимии Халкидонской и младенца из нашей легенды. Отравление, а не какой-то другой способ убиения младенца — наглядный прием, показывающий характер действия ложной веры.

Наконец, совсем откровенная деталь, оставшаяся непонятой не только в переводе Пайковой, но даже и в византийском греческом переводе (который, надо думать, делался отнюдь не в среде антихалкидонитов). Пытаясь заполучить в жены Евфимию, Гот прибегнул к необычному аргументу, который оказался решающим: он заказал (цитируем буквальный перевод Пайковой) «гравировать золото». После этого он пришел к Софии. Дальнейшее в греческой версии выглядит так (перевод Пайковой): «И, принеся приготовленное золотое украшение (τν κατασκευασθέντα χρύσεον κόσμον), протянул (его) женщине, рассчитывая этим более всего убедить ее, что никакой жены у него нет». В сирийском этому соответствует более краткое (перевод Пайковой): «И принес золото выгравированное (ܕܗܒܐ ܗܘ ܕܚܫܠ), и положил перед ней, говоря: Смотри, нет у меня жены». Очевидно, что греческий текст и неточен, и содержит толкование оригинала («рассчитывая этим более всего убедить ее» и, главное, слово «украшение», которого в сирийском нет). Толкование получается неудачным: как будто Гот купил дочь за украшение.

Далее сирийский текст еще раз возвращается к теме этого странного золота, а греческий и вовсе пропускает эпизод: «Вот, многое золото я взял и выгравировал (ܘܚܫܠܬ) для твоей дочери, и много еще даров сделаю я ей». Пайкова переводит ܕܗܒܐ ܣܓܝܐܐ не «многое золото», а «многочисленные украшения», так что у нее получается неловкая фраза по-русски («украшения… выгравировал») и, главное, несоответствие сирийскому, где слова «украшения» нет (напомним, что оно появилось только в греческом переводе-толковании).

Если сирийский текст не перетолковывать, то видно, что в нем идет речь о каких-то многочисленных гравировках или надписях на золоте (употребленный сирийский глагол означает нанесение любого вида гравировки — рисунка, надписи, орнамента и т. д.). Если такая гравировка должна была в чем-то убедить, то, надо думать, речь идет о тексте. Буквально — о тексте, написанном на золоте. Вполне возможно, что именно так выглядел какой-то императорский указ, например Энотикон, помещенный в какой-либо церкви. Но и во всяком случае, мы знаем, что императорские указы писались всегда только золотыми чернилами (на пурпурном фоне), так что можно предположить в нашей легенде некоторую вольность (хотя лично мне такая литературная вольность кажется не особенно вероятной).

Во всяком случае, наш текст — его сирийский оригинал, а не греческая версия — совершенно ясно дает понять, что Софии были предоставлены какие-то торжественные и письменные гарантии относительно ее дочери. Мне представляется, что за этим может стоять только Энотикон Зинона.



[i] Halkin, Euphémie de Chalcédoine..., p. XVII.

[ii] Halkin, Euphémie de Chalcédoine..., p. 18 et note 17.

[iii] Особо о Пятидесятнице как о дне памяти царя, воспринимаемого в качестве «Нового Константина», см.: B. Lourié, India “far beyond Egypt”: Barlaam and Ioasaph and Nubia in the 6th century // Festschrift Stephan Gero / Eds. A. Toepel et al. (Leiden, 2008) (в печати).

[iv] Lourié, India “far beyond Egypt”

.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments