Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Categories:

народная агиография

мой отзыв на защищаемую ныне докторскую диссертацию (на автореферат; но у автора в 2009 вышла монография по теме).

a
ОТЗЫВ
на автореферат диссертации на соискание ученой степени
доктора филологических наук
Андрея Борисовича Мороза
«Народная агиография: источники, сюжеты, нарративные модели».
Специальность 10.01.09 – Фольклористика



Диссертация является первым в мировой науке систематическим исследованием явления давно известного, но все еще очень мало изученного и даже мало осознанного в качестве особого явления – народной агиографии. Даже сам термин «народная агиография» вошел в употребление лишь в 2000-е годы, причем, далеко не в последнюю очередь, трудами самого диссертанта, из которых особенно выделяется его недавняя (2009 г.) монография «Святые русского Севера. Народная агиография».
Само определение «народной агиографии» как научного термина стало одной из задач диссертанта. Диссертант определяет понятие народной агиографии через понятие культа (с. 7, первое из положений, выносимых на защиту), и в этом следует — не уверен, что осознанно, но тем показательнее сходство идей — основателю современной критической агиографии Ипполиту Делеэ (H. Delehaye), который выделил предмет свой дисциплины именно через соотнесенность изучаемых текстов с культом. Делеэ рассматривал ту агиографию, которую диссертант называет «книжной», но определение предмета исследования у него получилось аналогичным. Агиография занимается только такими нарративами, которые созданы для утверждения и распространения культа и сами являются принадлежностью культа. По этой причине для изучения «книжных» агиографических памятников недостаточно обычного инструментария филологии и истории, а для изучения народной агиографии недостаточно обычных подходов фольклористики. В том и другом случае причастность изучаемых материалов к культу резко отличает их — и по внутреннему устройству, и по способам трансляции — от их «светских аналогов» (например, светской биографии или летописи как аналогов книжной агиографии и различных «светских» фольклорных жанров как аналогов агиографии народной).
Осознание народной агиографии как особого явления культурной жизни требовало понимания ее соотношения с нефольклорным жанром – агиографией книжной, а потому изучение ее в рамках фольклористики всегда затруднялось. С противоположной стороны народную агиографию всегда изучали специалисты по агиографии книжной, поскольку сталкивались с ее обратным влиянием на вполне официальные и полуофициальные церковные культы. Но специалисты по критической агиографии не были в состоянии проводить самостоятельные фольклористические исследования, а поэтому оказывались целиком зависимыми от имеющихся публикаций фольклористов, как правило, не ориентированных на задачи историко-агиографического исследования. Не удивительно, что уже в своем первом очерке методологии критической агиографии «Агиографические легенды» (впервые издано в 1903 г.) Ипполит Делеэ обозначил в общих чертах область, где агиография не просто смыкается, а смешивается с фольклором. Аналогичные идеи высказывал еще в 1870-е годы А. Н. Веселовский, который был не просто выдающимся теоретиком литературы, но еще и предтечей позднейшей критической агиографии. Однако с тех пор, несмотря на становившуюся все более очевидной потребность, так и не находилось исследователей, которые начали бы ее систематическое изучение. Это особенно проявилось в наши дни благодаря монументальному проекту по истории западноевропейской агиографии под руководством Г. Филиппара «Hagiographies: Histoire internationale de la littérature hagiographique latine et vernaculaire en Occident des origines à 1550» (в серии Corpus Christianorum издательства Brepols; с 1994 по 2010 вышло пять томов из шести запланированных). Тема контактов агиографии на «народных» языках с фольклором возникает в этом исследовании нередко, но никогда не разрабатывается сколько-нибудь подробно, оставляя впечатление некоторого зияния.
Из приведенных примеров можно составить себе представление, насколько востребовано исследование А. Б. Мороза теоретиками агиографии, причем, даже теми, которые совершенно не занимаются русской или славянской традициями. В мировой науке до недавнего времени связь книжной агиографии с фольклорными преданиями о святых и святынях, пожалуй, более всего разрабатывалась в рамках изучения преданий о кельтских святых, но даже в этой области дело не доходило до теоретических обобщений, ограничиваясь накоплением и систематизацией материала.
А. Б. Мороз ставит своей целью описание основных черт, присущих народной агиографии, при этом сравнивая их со свойствами агиографии книжной. Позволю себе напомнить хотя бы отчасти соответствующие выводы диссертанта, дополняя их сравнениями с книжной агиографией (ср. особо с. 7–8 автореферата).
1. Тексты народной агиографии обслуживают «народный культ». Mutatis mutandis, то же самое следует сказать о книжной агиографии (она обслуживает культ разной степени церковной официальности, но не «народный»).
2. Народная агиография перерабатывает сведения из разных источников, не только фольклорных и не только книжно-агиографических (о последних см. с. 13): то же самое касается источников книжной агиографии, которая, кстати, в свою очередь, часто не гнушается фольклорными источниками (и из-за этого специалисты по критической агиографии так нуждаются в сотрудничестве с фольклористами!).
3. Отсутствие многоэпизодных текстов (не более трех эпизодов): это, конечно, резкое отличие от агиографии книжной, которое должно получить, по всей видимости, психологическое объяснение.
4. Отношение ко времени (см. особо с. 24–25): релевантно только то, что относится либо ко времени жизни святого, либо к современности, причем, время жизни святого аналогично эпическому времени былин (т.е., уточню, формативному периоду начала истории, в отличие от до-исторического времени мифа). — Это фундаментальное свойство агиографии вообще, степень выраженности которого в книжной агиографии зависит от агиографического жанра: в так называемой (по терминологии Делеэ) «эпической» агиографии оно выражено на 100%. Агиография не интересуется историческим временем, а интересуется только циклическим временем религиозного календаря, поэтому она стремится к тому, чтобы знать только два времени: эпическое время своих героев и современность.
5. Географическая локализация: «крайне значимым является понимание святого как «своего»». — Это фундаментально для всей вообще агиографии, хотя в книжной агиографии может быть выражено более сложно или стерто в процессе трансмиссии агиографической легенды (см. подробно у Ипполита Делеэ в его монографиях « Sanctus » (1927) и первом уроке из «Пяти уроков по критической агиографии» (1934) — об «агиографических координатах» места и времени). То же самое можно сказать о тенденции к географической экспансии отдельных культов посредством приписывания святому все новых ареалов деятельности, с. 23; в русских книжных агиографических легендах есть куда более впечатляющий пример апостола Андрея, который начал с того, что зашел в Херсонес и в Киев, а закончил, через несколько веков, и вовсе посещением острова Валаам.
6. Интерпретация имени святого средствами народной этимологии: здесь бросающееся в глаза сходство с книжной агиографией, но, в то же время, не очень приметное глазу различие. Для книжной «эпической» агиографии имена святых не являются константами, они легко подбираются в соответствии с их этимологическим смыслом (напр., в легендах IV века мученицы София, Ирина — в связи с идеями божественной Премудрости и Pax Romana, соответственно) или по другим критериям, вплоть до вполне случайных; в процессе трансмиссии легенд один и тот же святой часто получает разные имена. Для народной агиографии имена святых имеют тенденцию приниматься как данность, так как, чаще всего, восходят к официальным культам. Получается, что по отношению к именам святых книжная агиография пользуется большей свободой.
Возникновение вымышленных святых и вымышленных имен святых в народной агиографии, судя по данным А. Б. Мороза, обусловлено какими-то ошибками и qui pro quo, но этот механизм порождения святых встречается и в агиографии официальной (рекорд официальности поставлен, пожалуй, в Эфиопии, где собор архангелов пополнил архангел Афнин, появившийся из-за неправильной разбивки на синтагмы еврейского оригинала библейского стиха Мал. 3, 1, так что глагол приняли за имя собственное).
Яркое отличие героев народной агиографии от книжной, как справедливо отметил А. Б. Мороз, — возможность приписать святым отрицательные черты. Это вполне нормально для языческих божеств, но невозможно для героев книжной агиографии. Если современным исследователям какие-то святые книжных легенд кажутся, например, излишне кровожадными, то это свидетельствует только о различии вкусов исследователей и агиографов, но никак не о сознательном наделении святых отрицательными чертами.
Стремление дополнить и уточнить наблюдения А. Б. Мороза и отчасти подискутировать в их интерпретации свидетельствует, в первую очередь, о богатстве и востребованности наукой сделанных им наблюдений и выводов.
Из собственно недостатков работы, насколько можно судить по автореферату, я бы отметил только постоянное употребление слова «демонологический» в значении «демонический» («демонологический персонаж»). Видимо, это происходит по аналогии с употреблением слова «мифологический» (ср. «мифологический персонаж»), но в этом слове компонент «-логический» не имеет значения, связанного с отраслью знания («мифология» — античное слово, переводившееся на церковнославянский как «баснословие»; смысл выражения «баснословный персонаж» вполне понятен), тогда как «демонология» — это искусственный термин западноевропейского происхождения, название пусть и не науки в современном смысле слова, но схоластической дисциплины, изучающей демонов. «Демонологический персонаж» — это, скорее, автор трактата по демонологии, какой-нибудь Дионисий Петавий, а не какой-нибудь демон.
Отмеченные выше несовершенства диссертационной работы не влияют на весьма высокую оценку научной значимости проделанного исследования, теоретическое значение которого выходит далеко за рамки русистики и славистики. Автор, без сомнения, заслуживает присуждения степени доктора филологических наук.


В. М. Лурье
Доктор философских наук
Главный редактор международного научного журнала
Scrinium. Revue de patrologie, d’hagiographie critique et d’histoire ecclésiastique
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments