Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Categories:

два перепоста из советской жизни. № 1

в комментах по ссылке верно поправили, что не инсульт, а конверсионная симптоматика. а так -- все верно.

Оригинал взят у avmalgin в Судьба писательницы
Письмо и.о.главного редактора «Литературной газеты» писательницы О.С.Войтинской И.В.Сталину

30 января 1939 г.

Товарищ Сталин!
Тов. Фадеев на широком заседании информировал о решении ЦК по ряду вопросов, в частности, по вопросу о «Литературной газете». Опираясь на беседу с Вами, тов.Ждановым и тов.Молотовым, он говорил обо мне как человеке беспринципном, не оправдавшем доверия партии. Он даже сказал, что, мол, в Литгазете в качестве редакторов всегда сидели враги народа, противопоставлявшие себя союзу писателей. И выходило, что я проводила в газете вражескую работу, делала антипартийное дело.
Я не считала возможным давать справки на этом заседании. Прием представителей Союза писателей, такое огромное радостное событие для литературы, что стыдно было говорить о своих делах. Да и судьба моя не имеет значения в таком большом политическом деле. Но меня убивает мысль, что Вам – нашему вождю и учителю – меня представили как антипартийного человека, преследующего какие-то личные цели. Речь идет о моей чести как коммуниста, о том, как я оправдываю высокое звание члена партии.
В ноябре месяце я была назначена заместителем главного редактора «Литературной газеты», редактора назначено не было, и я все это время и.о. редактора.
Мне было трудно потому, что одновременно я вела разведывательную работу по заданию органов НКВД. Поэтому бывало, что в газете я не имела права выступать против людей, о которых я знала, что они враги.
Как редактор я обязана была выступать против Кольцова. Год тому назад я сообщила в Отдел Печати, что, по моим предположениям, по заданиям Мроцкого ведется вредительская работа по отношению к иностранным писателям. Я предполагала, что Кольцов, Динамов осуществляют план, связанный с убийством Горького.
Мне были известны некоторые политические настроения Кольцова, его морально-бытовое разложение.
Но как работник НКВД я обязана была установить связь с Кольцовым и не могла открыто выступать против него.
Поэтому я сигнализировала Никитину о неблагополучии в Жургазе, но продолжала печатать Кольцова.
Как редактор я обязана была открыто бороться против Никитина, которому с некоторых пор я перестала политически доверять.
Еще в октябре месяце я заявила в НКВД о ряде фактов, характеризующих политическую линию Никитина… Никитин покровительствовал редакторам, идущим на поводу у врагов народа и травил людей, выступавших против врагов.
В ноябре я передала письменное заявление в НКВД, и мне было предложено вести разведывательную работу. Следовательно, я уже открыто не могла бороться против Никитина и его группы.
Как редактор газеты я обязана была выступать против Инбер, организовавшей антисоветский литературный салон. Однако и это я по приказанию из НКВД делать не могла.
Ведя разведывательную работу, я знала об антисоветских настроениях Федина, об его политически вредной роли в литературе. Однако интересы разведки требовали, чтобы я была в хороших отношениях с Фединым, следовательно, я не могла выступать против него в газете.
Особенно тяжела была история с Панферовым. Я очень хорошо к нему относилась, и день, когда я перестала ему верить, был самым тяжелым в моей жизни. Я говорила Журбенко, что за Панферовым стоит или Попов, или Варейкис, или Постышев, и кто-то из них враг. Это было до разоблачения Варейкиса и Постышева. Затем Панферов рассказал мне о дневнике Постышева, направленном против ЦК, затем стала ясной роль Варейкиса.
Как редактор, я, зная это, обязана была выступить против Панферова. Мне было это легче, чем притворяться по отношению к человеку, когда-то мне очень дорогому. Но НКВД требовало разведывательной работы, больше того, одно время требовали, чтобы я стала его любовницей, меня упрекали, что я плохая коммунистка, что для меня личное важнее партийного. Я знала, что моя жизнь принадлежит партии, но стать любовницей врага я не могла. Во всяком случае, я не могла выступить против него в печати.
Все это можно проверить в НКВД. Только примеры такого рода могут предъявить мне, обвиняя в нерешительности и непоследовательности, в отсутствии принципиальной линии…
Эти годы были для меня суровой школой. По своей работе я непосредственно сталкивалась с врагами, я слышала террористические разговоры, я ощущала их ненависть к нам, ко всему народу, я никогда не забуду разговоров с Франкфуртом, когда я с ним виделась по заданию НКВД. Он говорил о народе, как о стаде баранов, он с ненавистью говорил о ЦК. А я боялась одного, что мой голос, выражение лица выдаст мою ненависть, что я провалю задание…
В партийной организации, бывало, возникали дела, меня обвиняли в тех или иных связях. Я знала, что НКВД может помочь мне только в самом крайнем случае и что партия знает об этом. Мне бывало трудно, но я гордилась тем, что как бы участвую в войне с врагами и что партия знает об этом.
И вот Фадеев, Павленко – Вам, руководителям партии, говорят о том, что я плохая коммунистка…
Очень тяжелая атмосфера в литературной среде, трудно даже поверить в возможность существования таких нравов. Сейчас, говоря от Вашего имени, Фадеев пытается расправиться со мной, это не к его чести, так как он знает, что я честная коммунистка…
Товарищ Сталин! Если я виновата – я сумею по-партийному встретить любое взыскание. Но я не могу понять, в чем я виновата, и, самое главное, я не могу выдержать мысли, что вы думаете обо мне дурно.
Простите, что пишу бессвязно. Мне очень тяжело.

О.ВОЙТИНСКАЯ

Г-1-79-71 Большая Дорогомиловская, 10, кв.52


ОТСЮДА

Войтинская после отправки письма так переживала, что ее разбил инсульт. Она лишилась речи. Письмо все-таки попало к Сталину, и он решил ей позвонить.

- Кто у телефона?

- Муж.

- Позовите вашу жену, с нею будет говорить Сталин.

- Сталин?! Извините, она не может подойти к телефону. У неё паралич речи.

Трубку положили.

Когда муж сказал Войтинской, что с ней только что пытался переговорить сам товарищ Сталин, она снова пережила потрясение. И от этого второго потрсения к ней вернулся дар речи. Она сделала попытку через Поскребышева связаться со Сталиным, но попытка не удалась.

Из "Литгазеты" ее перевели сначала в "Известия" заведовать отделом литературы и искусства, потом перебросили в Высшую партшколу при ЦК КПСС. Затем она попала под раздачу во время борьбы с космополитизмом. Ее выгнали из ВПШ. Она зарабатывала писанием рецензий. Приветствовала решения ХХ съезда КПСС, разоблачения культа личности. Написала книгу о творчестве Даниила Гранина. Выступала против гонений на А.И.Солженицына. Написала письмо руководству Союза писателей: "Верно ли политически репрессировать молчанием талант А. Солженицына? Вряд ли это поможет ему творчески, полноте анализа литературного процесса. Его творческая судьба к тому же волнует многих. Напомню, что А. Солженицын систематически обращался к нам за помощью... Я далеко не всё разделяю в письме А. Солженицына, но убеждена, что он очень талантлив и честен. Вот почему я уже много месяцев борюсь, чтобы с ним побеседовали дружески, серьёзно. Это в интересах хозяйского отношения к литературе. Убеждена, что было бы куда плодотворнее по-хозяйски помочь Солженицыну. И, даже поспорив, издать его лучшие рассказы в "Советском писателе". А в нашей периодике, "Литгазете" или даже "Правде", напечатать его статью на любую политически приемлемую для нас и него тему. Доверие, окрыляя человека, приближает его к нам".

Умерла Ольга Войтинская в 1968 году.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments