Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Category:

православные и Евангелие

многие элементарные (базовые) для православия вещи оказываются неизвестными "православным массам" не потому, что об этом негде прочитать, а потому, что никто не читает. это касается и православного учения о том, что Предание первично, а Писание вторично (является продуктом Предания), о чем даже современные поверхностные православные вполне могут прочитать хотя бы в "Догматике" Юстина Поповича или в популярной среди интеллигенции книжке "Старец Силуан" (я намеренно не углубляюсь в патристику). Но нет, не читают. Или читают, но мимо ушей. Поскольку интеллигентное православие еще в 19 веке и еще с участием духовных академий сформировалось как "протестантизм восточного обряда", среди интеллигенции распространено отношение к Евангелию как то ли к Корану (текст, продиктованный Богом), то ли Талмуду (беседы человеческих мудрецов "о главном"). Поэтому объясню своими словами.

Евангелие является словесной иконой. в качестве книги оно тоже является иконой, и соответствующим образом с богослужебным евангелием обращаются в богослужении: его торжественно выносят к народу, вносят в алтарь, к нему прикладывается народ, как к иконе. небогослужебного евангелия в православии не бывает, хотя к евангелию, как и к богослужению, можно подходить и с целью научного изучения.

словесной иконой является и текст богослужебного обряда, и святоотеческие писания.

понять Евангелие в религиозном (православном) смысле -- это понять икону.

икона состоит из материи (в данном случае, словесной), некоего нематериального мысленного концепта (характИра) и нетварных божественных энергий (т.е. Бога). характИр, т.е. концепт, в одних иконах изображен полнее, в других менее полно (это зависит от сюжета иконы), а также в одних иконах лучше, а в других хуже (это зависит от мастерства иконописца и качества той иконописной школы, к которой он принадлежит), но суть у всех одна.

словесная икона, которой являются Евангелия, имеет некие оптимальные параметры по "охвату материала" и качеству исполнения, но по сути это такая же икона, как и все остальные словесные иконы (вся остальная богодухновенная святоотеческая письменность). признание параметров словесной иконы оптимальными -- это включение ее в куррикулум для изучения веры, а особенно в богослужение (куда входят многие другие тексты, напр., слова Григория Богослова), а еще более особенно в так называемый канон священных писаний, хотя в православии не было никогда единого и общеобязательного канона НЗ. Существуют лишь, с одной стороны, несколько разных списков в богодухновенных церковных правилах и, с другой стороны, состав книг НЗ в эпоху книгопечатания; с каноном ВЗ разнобоя еще больше, и это нормально, т.к. православие не знает резких и качественных различий между теми божественными писаниями, которые включаются в канон, и теми божественными писаниями, которые не включаются; различие только техническое. Древнейший список Библии, Синайский кодекс 4 века, заканчивается двумя апокалипсисами -- Апокалипсисом Иоанна и "Пастырем" Ермы. включение в канон НЗ Апокалипсиса Иоанна еще в 4 веке (тем более, в 3-м) было делом спорным, и т.д. В принципе, одинаково богодухновенными являются и Апокалипсис Иоанна, и "Пастырь" Ермы, и Апокалипсис Петра (тоже входил в некоторые каноны НЗ, дольше всего -- в Эфиопии того периода, когда у Константинополя было с ней общение и общие святые, т.е. до 640-х гг.).

что означает "понять икону", и может ли тут помочь наука? -- именно "помочь понять", а не "объяснить" наука может. в случае Библии эта наука -- библеистика, в случае богослужения -- литургика, в случае живописных икон и разных других артефактов -- искусствоведение. она объясняет происхождение многих деталей: например, для иконы изобразительной -- живописные традиции, историю использованных символов, перекличку с текстами богослужения и писаний. для иконы словесной, которой являются евангелия, -- интертекстуальные связи, понятные образованным (хотя бы только им) современникам, но непонятные потомкам, исторический фон, историю текста и т.д. Это создает многократное усиление того эффекта, которого добиваются хорошие исполнители икон (живописцы или авторы текстов), в отличие от не столь хороших мастеров. Но это, само по себе, совершенно не дает религиозно значимого понимания.

Можно быть очень тонким и знающим искусствоведом, специалистом по иконописи, но совершенно не жить той жизнью, которую открывают и в которую призывают иконы.

Религиозно значимое понимание любой иконы приходит только тогда, когда ее используют по назначению. Назначение у нее молитвенное, или, говоря более точным термином, -- литургическое. Перед иконой надо молиться. Икона создает литургическую реальность даже там, где она вне храма, а, предположим, одна и в случайном месте. Можно и без иконы молиться, но, если есть икона, то немолитвенно воспринимать ее нельзя.

Это в равной мере относится к иконам словесным. Религиозный смысл Евангелия открывается только в определенном молитвенном, а, точнее сказать, литургическом контексте.

Это настолько важно, что, хотя мы и без того должны были бы это понимать, это жестко оговаривается в самом тексте Евангелия -- чтобы никто не мог отговориться незнанием. Там объясняется, что именно нужно творить "в воспоминание" Иисуса: то самое, что было сотворено в Тайной Вечери, т.е. Евхаристию.

Вне Евхаристии никакого понимания Евангелия нет и быть не может (кроме ложного или, в лучшем случае, крайне отдаленного и приблизительного -- как бывает, когда мы слышим речь очень издалека и не можем разобрать слов, но можем почувствовать некое доверие и симпатию к интонации).

Но Евхаристия подразумевает всю в целом церковную жизнь, включая молитву вне храма. Поэтому нужно прийти в то место, где Евангелие открывается и читается внятно: в Церковь, т.е. в Священное Предание, которое обнимает все стороны жизни, но фокусируется на Евхаристии.

Поэтому религиозное понимание Евангелия, начавшись где-то на улице, когда мы услышали голос, поверили интонации, но еще не могли разобрать слов, обязательно приводит туда, откуда эти слова раздаются, -- т.е. отнюдь не к типографской продукции, которая аки рыба безгласная, а в Церковь (с большой буквы). Путь может быть и довольно извилистым, через общины еретиков, и он может оборваться на любом этапе, но это путь именно в Церковь с большой буквы (о которой тоже сказано в Евангелии).

Поэтому Евангелие как икона полезно для души только тем, что оно препровождает нас к Первообразу -- т.е. в Евхаристию, т.е. в Тело Христово.

Но можно, конечно, поклоняться и доске с красками (такие эксцессы бывали и в Византии, а в конце 11 века даже осудили специальную иконопоклонную ересь Льва Халкидонского), а можно поклоняться и книге с буквами. Можно также приходить в эмоциональное возбуждение от чтения текстов и придавать этому возбуждению религиозный смысл: "я вдруг услышал Твой Завет, и как от обморока ожил..." Всё это болезненные явления -- и народное обрядоверие, и интеллигентское переживание смыслов. Нужно ясно понять, что никакого человеческого способа понять Евангелие религиозно -- нет и не должно быть, но есть Церковь, то есть другая реальность, реальность Царствия Небесного, в которой Евангелие само себя делает очевидным.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 81 comments