Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Categories:

Хомяков, из комм. к Бр2

Текст Хомякова в переводе:
Песчинка действительно не получает нового бытия от груды, в которую забросил ее случай: таков человек в протестантстве. Кирпич,
уложенный в стене, не претерпевает порчи и не приобретает совершенства от места, назначенного ему наугольником каменщика: таков человек в романизме. Но всякая частица вещества, усвоенная живым телом, делается неотъемлемою частью его организма и сама получает от него новый смысл и новую жизнь: таков человек в Церкви, в Теле Христовом, органическое начало которого есть любовь.



Хомякову нужно обосновать возможность наличия у индивидуума, входящего в состав целого, таких свойств, которых он не имеет сам по себе. Так грешные и ошибающиеся люди могут входить в Церковь, которая сама безгрешна и безошибочна. Ни один из знакомых ему богословов не пытался решать похожую задачу: в протестантизме христиане не образовывают никакой мистической Церкви, и поэтому Хомяков уподобляет их собрание случайной куче песка, а в католичестве под Церковью подразумевается некоторая инженерная конструкция, в которой есть некий каменщик, но для рядовых членов Церкви пребывание на месте, указанном каменщиком, столь же бесполезно, сколь и пребывание песчинки в куче песка (тут Хомяков намекает на Папу, но имеет в виду, что при замене Папы собором, то есть таким же Папой, но коллективным, ничего по существу не изменится). Устроенный человеческим разумом порядок и откровенный беспорядок одинаково бесполезны. Хомякову нужно другое богословие, но взять его в готовом виде ему негде, поскольку известные ему номинально православные авторы отличались лишь пропорциями, в которых они смешивали протестантское и католическое учения. Поэтому в богословии ему придется становиться оригинальным. Это не означает, что он будет выдумывать собственное учение о Церкви от начала до конца. Он приспособит к христианскому богословию натурфилософию Шеллинга.
Напомним, что византийского учения о обожении (по формуле Григория Богослова «насколько—настолько»: насколько Бог стал человеком, настолько человек становится Богом, — подразумевается одинаковые совершенство и полнота в обоих случаях) Хомяков не знает — в противном случае, он бы обязательно рассмотрел вопрос о том, что возможны, пусть и не в тварном мире, а только в Церкви, такие индивидуумы, которые приобретают все свойства целого [подробнее всего об этом учении см.: J.-Cl. Larchet, La divinisation de I'homme selon saint Maxime le Confesseur. (Cogitatio fidei, 194). Paris: Cerf, 1996]. Подход Хомякова существенно иной: он, разумеется, не исключает для людей, принадлежащих к Церкви, возможности изменяться к лучшему, но он не предполагает для них качественных, а не только количественных изменений: возможности стать безгрешными. Спасение в традиционном византийском понимании подразумевает не только отсутствие грехов, но уже и невозможность их совершить, чего не было у первозданного Адама; поэтому спасение «не иначе может быть совершено, как через обожение спасаемых» (Дионисий Ареопагит, О церковной иерархии, I, 3). Византийское учение о пребывании человека в Церкви предполагает обретение самим человеком божественных свойств — но через аскетику, то есть через отказ от почти всего того, что сами люди, в отличие от своего Творца (если верить богословской антропологии византийской патристики), считают человеческим. У Хомякова учение о Церкви изначально сфокусировано на другом: на доступности полноценного христианства из обычной человеческой жизни, без всяких стремлений «сделать монахом своего внутреннего человека». При этом Хомяков не может отказываться от мистического понимания земной Церкви, так как это означало бы для него согласие с каким-то из западных вероисповеданий. Но теперь ему становится необходимо объяснить, каким образом в такую мистическую Церковь входит совсем «не мистический» человек. Во второй брошюре этот вызов принят, но удовлетворившего самого Хомякова ответа дано не было; ради такого ответа будет написана третья брошюра. В пределах второй брошюры суть объяснений Хомякова будет сводиться к минимизации индивидуального присутствия земного христианина в жизни мистической Церкви: чем более великие дары Божии Хомяков будет приписывать Церкви как целому, тем больший контраст будет составлять у него положение индивидуального христианина по отношению к такой Церкви (особенно ярко это проявится в толковании таинства миропомазания; см. ниже, с. ввв).
Сравнивая свойства Церкви со свойствами живого организма, Хомяков делает сразу два имплицитных, но фундаментальных заявления. Во-первых, само приписываемое им Церкви свойство обладать такими особенностями, которые отсутствуют у входящих в нее индивидуумов, не является, по мнению Хомякова, исключительной особенностью Церкви, а встречается в обычной тварной природе. Этим легитимизируется перенос в богословие (в учение о Церкви) каких-то принципов естествознания (натурфилософии). Во-вторых, Хомяков заявляет о ближайшем сходстве устройства Церкви с устройством живых организмов — подразумевая, что устройство живых организмов ему известно, а его аудитории либо тоже известно, либо она будет готова поверить его объяснению. В действительности, как мы знаем, во времена Хомякова в науке существовали весьма разные подходы к пониманию живого. Одним из самых популярных был редукционистский подход, видевший в феномене жизни только совокупность химических процессов. Хомяков, тем не менее, отсылает к другой традиции, которую считает авторитетной не только для себя и достаточно известной в мире. Тут вполне очевидно узнается натурфилософия Шеллинга.
Соответствующие мысли Шеллинга были полнее всего изложены в «Первом очереке системы натурфилософии» (Erster Entwurf eines Systems der Naturphilosophie, 1799). Шеллинг настаивает на том, что кажущаяся уникальность живого организма является лишь проявлением той жизни, которая, сама по себе, присуща природе в целом. Разумеется, у самого Шеллинга эти мысли развивались в контексте пантеизма и учения о мировой душе; указанному трактату непосредственно предшествовало получившее гораздо большее распространение произведение Шеллинга «О мировой душе. Гипотеза высшей физики для объяснения всеобщего организма» (Von der Weltseele. Eine Hypothese der höheren Physik zur Erklärung des allgemeinen Organismus, 1798). В частности, в «Первом очерке» Шеллинг утверждает (все курсивы авторские; современное научное изд.: F. W. J. Schelling, Werke: Historisch-kritische Ausgabe. Hrsg. H. M. Baumgartner, W. G. Jacobs, H. Krings. Bd. 7. Hrsg. W. G. Jacobs und P. Ziche. Stuttgart: Fromann-Holzboog, 2001, S. 206–207; единственное прижизненное издание: F. W. J. Schelling, Erstes Entwurf eines Systems der Naturphilosophie. Zum Behuf seiner Vorlesungen. Jena und Leipzig: Ch. E. Gabler, 1799, S. 215; наиболее известное изд.: F. W. J. Schelling, Sämmtliche Werke. Hrsg. K. F. A. Schelling. Abt. I., Bd. 3., Stuttgart und Augsburg: J. G. Cotta’scher Verlag, 1858. S. 191):
Unsere Meinung also ist nur die, daß den Thieren kein einzelnes, eignes und abgesondertes Leben zukomme, und wir opfern ihr individuelles Leben nur dem allgemeinen Leben der Natur auf. Итак, по нашему мнению, животные не обладают никакой индивидуальной, уникальной и отдельной жизнью, но мы просто приносим в жертву их индивидуальные жизни всеобщей жизни природы.
Жизнь, согласно Шеллингу, принадлежит природе как целому, хотя проявляется в индивидуальных живых существах. Если в это рассуждение вместо понятия «жизнь» подставить специфические свойства Церкви — такие как безгрешность и безошибочность, — а саму Церковь подставить на место природы как целого, то мы сразу же получаем экклисиологию Хомякова.
Есть, однако, существенное сомнение в том, что Хомяков мог читать «Первый очерк» Шеллинга ко времени написания второй брошюры (1854 г. и самое начало 1855 г.): издание 1858 года могло стать ему доступно очень быстро, но издание 1799 года, на тот момент единственное, представляло собой редкость. У нас достаточно прецедентов, чтобы отнестись осторожно и даже настороженно к типичным для ранней историографии славянофильства заявлениям, будто «хорошо знал Хомяков Шеллинга» (Н. А. Бердяев, Алексей Степанович Хомяков (1912), в: Н. А. Бердяев, Собрание сочинений. Общая ред. Н. А. Струве. Т. 5. Париж: YMCA-Press, 1997, с. 106). Если под «хорошо» подразумевать такое знание, которое было у Хомякова относительно Пушкина или Гоголя или, даже, может быть, кого-то из европейских поэтов и писателей, то о каком бы то ни было философе или богослове подобные заявления выглядят излишне категорично. Одобрительные высказывания Хомякова относительно раннего Шеллинга и неодобрительные относительно позднего говорят всего лишь о знакомстве с Шеллингом в общих чертах и не говорят ничего специально о трактовке Шеллингом феномена жизни. В статье «О современных явлениях в области философии» (1859) Хомяков писал: «Первая же и действительно плодотворная половина Шеллинговой деятельности остается в важнейших своих выводах высшим и прекраснейшим явлением в истории философии до наших дней» (ПСС I, 292). В другом месте той же статьи (ПСС I, 311–312) он разбирает учение Шеллинга о познании, доступном животным, в сравнении с познанием, доступным человеку (приписывая Шеллингу немецкую фразу, которой у того нет; опять случай типичного для Хомякова небрежного цитирования, но здесь хотя бы без искажения сути учения). Но это тема полемики Шеллинга против Якоби в VII лекции Философии откровения (1841) — произведения, цитированного Хомяковым в Бр. I.
Конечно, знакомство Хомякова с Шеллингом отчасти происходило опосредованно — через его друзей, особенно И. В. Киреевского (он познакомился с Шеллингом лично в 1830 г.)  и Н. П. Гилярова-Платонова, которые читали немецких философов более систематически, чем Хомяков, — но сейчас у нас речь о довольно специальном вопросе натурфилософии Шеллинга, к которому большинство комментаторов Шеллинга интереса не проявляло. Было, однако, одно примечательное исключение — Иосиф Григорьевич Михневич (1809–1885), выпускник Киевской духовной академии и преподаватель философии в Ришельевском лицее Одессы (высшее учебное заведение, в 1865 г. преобразованное в Императорский Новороссийский университет) до самой отмены в России кафедр философии в 1850 году; впрочем, Михневич до конца жизни сохранял и высокое положение в государственной системе образования, и уважение коллег. Михневич был одним из самых ярких представителей той среды, которую теперь нередко называют «киевской школой философского теизма» (см. особ.: А. И. Абрамов, Влияние Шеллинга на русскую духовно-академическую философию, в: А. И. Абрамов, Сборник научных трудов по истории русской философии. Составление, подготовка текста, предисл. В. В. Сербиненко. М.: Кругъ, 2005. С. 151–188).
В 1850 г. Михневич произнес в Ришельевском лицее актовую речь о Шеллинге, которая вскоре была издана печатно. Важно отметить, что, даже в издании, это была не статья, а речь; эта особенность сказалась на точности цитирования — как на отсутствии точных ссылок на работы Шеллинга, так и на отсутствие точных границ между цитированием и пересказом. Если издание речи Михневича дошло до Хомякова, то его внимание должна была привлечь следующая псевдо-цитата из Шеллинга:

«Отдельные существа или неделимые, в которых развивается природа и которые суть не что иное, как ее формы или явления, тесно связаны с нею, как с своим началом. Не будь ее, не было бы и их. Возьмите, — говорит Шеллинг, — какой_нибудь из предметов живущих, напр.: яблонь, — отделите ее от почвы, на которой природа ее произрастила, — удалите от земли, воды, воздуха, света и всего, чем ее питает природа: тогда вы получите не живое существо, а труп. Но и природа, в свою очередь, живет во всех, производимых ею, предметах, так-что
все они вместе составляют ее».
[Опыт простого изложения системы Шеллинга, рассматриваемой в связи с системами других Германских философов. Речь Профессора Иосифа Михневича, в: Годичный Акт в Ришельевском лицее 21-го Июня 1850 года. Одесса: В типографии Л. Нитче, 1850. С. 27 (весь выпуск ежегодника занят этой речью).]

Неизвестно, сам ли Михневич написал этот текст или заимствовал из какого-то другого пособия, приняв по ошибке за текст авторства Шеллинга, но, во всяком случае, мысль Шеллинга в нем изложена верно. Речь Михневича переиздавалась дважды, но никто из современных издателей не идентифицировал эту цитату; см. частичное переиздание в: Фридрих Шеллинг: Pro et Contra. Творчество Фридриха Шеллинга в оценке русских мыслителей и исследователей. Антология. Под ред. В. Ф. Пустарнакова. («Русский путь»). СПб.: Издательство РХГИ, 2001, цит. с. 261; полное переиздание (но довольно небрежное, с ошибками) в: И. Г. Михневич, Сочинения. Ред. Н. Г. Мозговая, А. Г. Волков. (Антология украинской мысли). Киев: НПУ им. М. Драгоманова; Мелитополь: МГПУ им. Б. Хмельницкого, 2014, цит. с. 91.
Речь обратила на себя внимание как первое на русском языке изложение философии Шеллинга в целом, а не отдельных ее частей. Еще более заметной она должна была стать на фоне оскудения русской философской литературы с 1850 г. до начала царствования Александра ΙΙ (когда философские публикации снова были разрешены, а в 1860 г. были вновь открыты кафедры философии), — как раз в те годы, когда Хомяков писал первые две брошюры. Но все же пока тема связей славянофилов с «киевской школой философского теизма» остается неизученной. Точно известно лишь, что такие связи существовали, и Хомяков в них участвовал.
Кратко суммируем то, что известно к настоящему моменту. Хомяков опубликовал чрезвычайно теплый похвальный отзыв на первый том «Философского лексикона» (Киев, 1857) близкого соратника Михневича, другого видного представителя «киевской школы философского теизма» Сильвестра Сильвестровича Гогоцкого (1813–1889) — в уже упомянутой статье 1859 г. «О современных явлениях в области философии». Из этого отзыва видно, что Хомяков старался следить за современной русской философской литературой, и тогда вряд ли мог пропустить Михневича (ПСС Ι, 314–315):

...нельзя не счесть за весьма неутешительное явление то равнодушие, которым был встречен первый том философского лексикона, составляемого г. Гогоцким. Я не говорю даже о достоинствах его, о его благородном тоне, о высоко просвещенной терпимости, которая слышна в отзывах о мыслителях, которым он вовсе не сочувствует, и об учениях, которых ложное направление приписывает он всегда ошибкам мысли, а не злому настроению души; но скажу, что в такое время, когда журнальная критика в бесконечных статьях взвешивает на дифференциальных весах сравнительное достоинство произведений и писателей, которых имя и память не может даже оставить следа в просвещении и словесном богатстве России, странно видеть, что такой великий труд остается без всякой оценки. Важный во всякой литературе, как бы богата она ни была, он по преимуществу важен в нашей литературе, крайне бедной философскими произведениями, и для нашего читателя, вовсе незнакомого с историей и вопросами философии. Молчание или невнимательное слово о нем в журналах (которых так много) очень неутешительно: это одно из самых ясных доказательств несерьезности нашего просвещения и нашей литературы, или, иначе — это одно из доказательств крайней ее безнравственности.

О Михневиче узнали в Москве не позднее 1845 г., когда он, наряду с С. С. Гогоцким, И. В. Киреевским и другими, пытался занять пустовавшую с 1821 г. кафедру философии Московского университета (см.: М. Г. Бородулина, И. И. Давыдов как профессор философии Московского университета // Вестник Московского университета. Сер. 7: Философия. 2011. № 6, 103–116, особ. с. 112). В 1846 г. Ришельевский лицей посетил М. П. Погодин, отзывавшийся затем о Михневиче как о перспективном ученом (Барсуков, кн. 8, 1894, с. 440). В январе 1860 г. Погодин пишет Михневичу, в числе прочих, с просьбой прислать что-нибудь для готовившегося им сборника в память его близкого друга Иннокентия, архиепископа Таврического (Борисова; 1800–1857), которого Михневич хорошо знал и по Киевской духовной академии (где Иннокентий был ректором с 1830 по 1840), и в качестве своего епархиального архиерея (с 1848 до смерти); см. Барсуков, кн. 17, 1903, с. 474. Тем не менее, в вышедшем под редакцией Погодина сборнике «Венок на могилу высокопреосвященнейшего Иннокентия, архиепископа Таврического. Собрание воспоминаний о нем с приложением избранных проповедей» (М.: В типографии М. П. Захарова, 1864) статьи Михневича не оказалось. Михневич не имел постоянных контактов ни со славянофилами, ни с близкими им людьми, но принадлежал к той среде, с которой многие годы и весьма интенсивно общался Погодин, имевший в ней близких друзей.
Все эти данные в совокупности позволяют принять в качестве обоснованной гипотезы предположение о том, что речь Михневича о Шеллинге повлияла на представления Хомякова.
Tags: slavophilica
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments

Recent Posts from This Journal