Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Categories:

из комм. к Бр.3 -- об Аполлоне Григорьеве и Достоевском

Влияние на Аполлона Григорьева (и, через него, на Ф. М. Достоевского)
Человеком, который открыл богословие Хомякова Ф. М. Достоевскому стал, в начале 1860-х годов, Аполлон Григорьев (1822–1864); см. подробнее в: В. М. Лурье, Догматика «религии любви». Догматические представления позднего Достоевского, в: Христианство и русская литература. Сб. 2. Отв. ред. В. А. Котельников. СПб.: Наука, 1996. С. 290–309. Значение этого факта для восприятия Хомякова последующими поколениями трудно переоценить. Изначально братья Достоевские недолюбливали Хомякова, и у М. М. Достоевского в качестве редактора журнала «Время» даже возникали конфликты на этой почве с Аполлоном Григорьевым. Однако Григорьев обратил внимание Ф. М. Достоевского на Хомякова как богослова, а не просто «славянофила», именно в нужный период его религиозных исканий, так что переломный для Достоевского 1864 год (когда умерла его первая жена, и непосредственно перед ее гробом была сделана знаменитая пространная запись о христианстве «Маша лежит на столе…»; в этот же год умерли брат Михаил и Аполлон Григорьев) был осмыслен Достоевским через такие представления о христианстве, которые были опосредованы или даже в очень большой степени сформированы Хомяковым.
Тема богословского влияния Хомякова на Достоевского до сих пор остается недостаточно изученной [ср.: А. Кавацца, Ф. М. Достоевский и А. С. Хомяков: сравнение на расстоянии, Проблемы исторической поэтики 17 (2019) № 4, сс. 123–148], но, как бы то ни было, уже в 1880-е годы сформировалась аудитория, которая находила много общего в понимании христианства тем и другим; при этом, скажем, так называемые неославянофилы рубежа XIX и ХХ веков восхищались обоими, а, на противоположном краю спектра, К. Н. Леонтьев отзывался крайне скептически о том и другом, но при этом все равно их сближая; ср.: В. М. Лурье, Протрезвление от славянофильской утопии: К. Н. Леонтьев, Л. А. Тихомиров и их выбор между Православием и Россией, в: Феномен российской интеллигенции. История и психология. Материалы международной научной конференции 24–25 мая 2000 г., Санкт-Петербург. Под ред. С. Н. Полтарака, Е. Г. Соколова, Л. Б. Борисковской, Т. В. Партаненко. СПб.: Нестор, 2000, сс. 56–68. Волей-неволей, посмертно Достоевский превратился в самого главного проводника к Хомякову: почти все, кто стал читать Хомякова после 1880-х годов и вплоть до настоящего времени, приходят к нему через чтение Достоевского. В 1944 году, когда впервые вышла быстро ставшая сверхпопулярной (и переведенная также на русский язык) книга Николая Михайловича Зернова (1898–1980) «Три русских пророка: Хомяков, Достоевский, Соловьев» (N. Zernov, Three Russian Prophets: Khomiakov, Dostoevsky, Soloviev. London: S.C.M. Press Ltd., 1944), она всего лишь фиксировала сформировавшуюся гораздо раньше агиографическую (для кого-то в прямом, для кого-то в «светском» смысле слова) традицию, в которой Хомякову и Достоевскому было уготовано место друг подле друга. Зернов следовал более «либеральному» варианту этой традиции, в которой третьим к этой паре присоединяли В. С. Соловьева, но традиция существовала и в более «националистическом» варианте, где Соловьев не предусматривался.
Увлечение Григорьева Хомяковым как богословом началось именно с третьей брошюры, которая была издана и попала ему в руки в пору очередного душевного кризиса. Тогда он жил учителем в семействе Трубецких, проводя основную часть времени в Италии. Впрочем, лето 1858 года, когда вышла брошюра, он провел вместе с этим семейством в Париже. Поскольку вскоре после 30 августа 1858 года он покидает Париж и возвращается в Россию, надо полагать, что третья брошюра Хомякова попала в руки Григорьеву либо в Париже во второй половине лета, либо, что более вероятно, в Германии в сентябре, по пути из Парижа в Петербург. [По хронологии перемещений Григорьева см.: Б. Ф. Егоров, Аполлон Григорьев. (Жизнь замечательных людей). М.: Молодая гвардия, 2000].
Григорьев упоминает о брошюре Хомякова в двух письмах к М. П. Погодину.
11 мая 1859 года он ограничился кратким замечанием (Аполлон Григорьев, Письма. Издание подготовили Р. Виттакер, Б. Ф. Егоров. (Литературные памятники). М.: Наука, 1999, сс. 211–212):
Увы! действительно, верования в формы, какие бы они ни были во мне, все подорвались — и я в этом не виноват: мерзкой фигуры Бецкого, глубокой, но софистически-страшной последней французской брошюры Хомякова — и в противуположность ей, этому ловкому разоблачению сущности дела, — богопротивных брошюрок Святейшего Синода, церкви иже о Христе жандармствующихувы! этого более чем достаточно!
Упоминаемый здесь Иван Егорович Бецкой (1818–1890) — воспитанный Погодиным внебрачный сын одного из князей Трубецких, писатель и меценат, а также, наряду с Григорьевым, один из домашних учителей в семье Трубецких, в чьи обязанности входил Закон Божий. Григорьев в переписке обычно не жалеет для него бранных слов. Какие брошюры Синода имеет в виду Григорьев — неясно; возможно, речь идет вообще о печатной продукции, издававшейся Синодом, а не о чем-то конкретном. Как бы то ни было, из этого отзыва видно, что брошюра Хомякова («последняя» в 1859 году означало «третья») поразила Григорьева как своей «софистичностью», так и «ловким разоблачением» синодального православия.
Довольно подробный отзыв был дан в более позднем огромном письме, писавшемся с 26 августа по 7 октября 1859 года и вылившимся в духовную автобиографию Григорьева. О Хомякове говорится близко к началу, в части, написанной 26 августа (ibid., сс. 217–218):
<…> диалектика увлекала меня в дерзкую последовательность мысли, в сомнение, к которому из 747 ½ расколов православия (y comptant [считая] и раскол официальный) принадлежу я убеждением: оказывалось ясно как день, что под православием разумею я сам для себя просто известное, стихийно-историческое начало, которому суждено еще жить и дать новые формы жизни, искусства, в противоположность другому, уже отжившему и давшему свой мир, свой цвет началу — католицизму. Что это начало, на почве славянства, и преимущественно великорусского славянства, с широтою его нравственного захвата — должно обновить мир — вот что стало для меня уже не смутным, а простым верованием — перед которым верования официальной церкви иже о Христе жандармствующих стали мне положительно скверны (тем более, что у меня вертится перед глазами такой милый экземпляр их, как Бецкий — этот пакостный экстракт холопствующей, шпионничающей и надувающей церкви) <…> Шеллингизм (старый и новый, он ведь все — один) проникал меня глубже и глубже — бессистемный и беспредельный, ибо он — жизнь, а не теория.
Читали Вы, разумеется, брошюру нашего великого софиста: “Derniers mots dun chrétien orthodoxe”… [ошибочно воспроизведено название третьей брошюры Хомякова] Она, кстати, попалась тогда мне в руки, и я уразумел, как он себя и других надувает, наш милейший, умнейший софист!.. Идея Христа и понимание Библии, раздвигающиеся, расширяющиеся с расширением сознания общины, «соборне», в противуположность омертвению идеи Христа и остановке понимания Библии в католичестве и в противуположность раздроблению Христа на личности и произвольно-личному толкованию Библии в протестантизме — таков широкий смысл малой по объему и великой по содержанию брошюрки, если освободить этот смысл из-под спуда византийских хитросплетений.
Можно назвать этот отрывок «почвенническим» прочтением Хомякова — крайне приземленным и утилитарным, если смотреть с точки зрения чисто религиозной, как старался смотреть Хомяков. Григорьев, видимо, считал, что в реальности за богословием Хомякова нет никакого содержания, кроме культурного — «новых форм» искусства, жизни и т.д., — и напрасно «наш софист» выдумывает дополнительно к реальной общине какие-то нереальные конструкции Церкви. Но, по Григорьеву, то, что говорится у Хомякова об общине, то есть о человеческом общежитии, как бы его ни называть, — это тоже нечто великое. Хомяков конструировал свое учение о Церкви, неестественно усложняя Шеллинга, и у поклонника Шеллинга, каким был Григорьев, должно было возникать естественное желание очистить шеллингианскую основу хомяковской экклисиологии от религиозной «шелухи».
«Почвенническое», то есть безрелигиозное, прочтение богословия Хомякова обретет популярность не ранее середины ХХ века, в обстановке преобладания атеизма и агностицизма, а для большинства современников, не исключая Достоевского, оно не имело шансов стать актуальным. Да и сам Григорьев в своих статьях не углублялся в эти подробности и просто призывал изучать Хомякова как одного из самых глубоких русских мыслителей.
Достоевский в этом противостоянии Григорьева и Хомякова не просто выбрал сторону Хомякова, но планировал самостоятельно продолжить развитие именно хомяковского учения о Церкви. Публицистическая разработка темы предполагалась, как видно из черновиков, в ненаписанном выпуске «Дневника писателя» за 1881 год, а далее, по свидетельству В. С. Соловьева, Достоевский хотел продолжить эту тему в новом романе. См.: В. М. Лурье, «Братья Карамазовы». «Дневник писателя». Дополнения к комментарию. 1. «Прилог по Дамаскину». 2. «Церковь — весь народ», Достоевский. Материалы и исследования 9 (1991) 246–249, особ. 248–249.
Tags: slavophilica
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments