Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Category:

фр. комм. к Бр. 3 "грек Пиципиос" (заодно еще Терлецкий)

Автор — Иаков Георгиевич Пиципиос (по-русски нередко писали Питципиос), иногда подписывавший свои книги, издававшиеся на французском, Prince Pitzipios («князь Пиципиос») или, в турецком эквиваленте, Pitzipios Bey (Пиципиос-бей); на родном его греческом языке фамилия писалась по-разному, с различием даже в ударении: άκωβος Γεωργίου Πιτζιπίος, Πιτζιπιός, Πιτσιπίος, Πιτσιπιὀς. Первое из этих написаний, с ударением на предпоследнем слоге, засвидетельствовано в автографе и является общепринятым сегодня. Род Пиципиоса, хотя и прослеживается современными генеалогами с XVI века, не был княжеским, но сам Пиципиос возводил свой род к византийской аристократии. Он родился в 1802 году на острове Хиос в семье греческих католиков (поэтому распространенные в русской печати отзывы о нем как о перебежчике к католикам несправедливы; в том числе, «греком-ренегатом» его называет автор первого и не особенно точного очерка его деятельности на русском языке А. М. Иванцов-Платонов, О римском католицизме, ч. I, 1869, сс. 143–146, цит. 146, ср. с. 143; внимание этого автора к Пиципиосу могло быть привлечено Хомяковым; см. преамбулу выше, с. ввв); год рождения приводим по наиболее авторитетным современным исследованиям, которых, впрочем, все еще слишком мало для такой необычной фигуры; см. актуальное резюме этих исследований в: Β. Β. Σφυρόερας, Ἰάκωβος Γ. Πιτζιπίος. Ἕνας ἐλάσσων λόγιος τοῦ 19ου αἰώνα, Ἐρανιστής 21 (1997) 337–351. Погиб в 1869 году в Константинополе при загадочных обстоятельствах: труп выловили в Босфоре; греческая пресса гадала об убийстве, совершенном, якобы, то ли турками, то ли «папистами», ходили также слухи о самоубийстве.
Из современных католических историков Пиципиосом интересовался только Анджело Тамборра (Angelo Tamborra, 1913–2004), который привлек некоторые неопубликованные архивные документы, но его исследование осталось несвободным от фактических ошибок и едва ли не предвзятым; он квалифицирует своего героя не иначе как «религиозного авантюриста»: ­­A. Tamborra, I. G. Pitzipios e la sua mediazione fra Roma e Costantinopoli per l’unione delle Chiese all’epoca di Pio 9.: 1848-1868, in: Studi in memoria di Nino Cortese. Roma: Istituto per la storia del Risorgimento italiano, 1976, pp. 529–555 (мне недоступно), и далее в idem, Chiesa cattolica e Ortodossia russa. Due secoli di confronto e dialogo. Dalla Santa Alleanza ai nostri giorni, Milano: San Paolo, 1992; рус. пер.: А. Тамборра, Католическая церковь и русское православие. Два века противостояния и диалога. Пер. с ит.  П. Иосада, О. Карповой (Серия «Диалог»). М., Библейско-богословский институт св. апостола Андрея, 2007, сс. 175–179.
В 1950-е годы в Греции «переоткрыли» Пиципиоса как одного из самых первых авторов художественной прозы на новогреческом языке (кафаревусе). С тех пор он вошел в курсы новогреческой литературы, оба его художественных произведения переиздаются, и по ним пишутся литературоведческие и даже культурологические работы, так что через сто лет автор получил такой читательский успех, который никому бы не приснился в те годы, когда аудитория ценителей художественной прозы на новогреческом была весьма скромной. Это ̰ ρφαν τῆς Χίου θρίαμβος τς ρετς («Хиосская сиротка, или Торжество добродетели», 1839) и Πίθηκος Ξοὺθ τὰ ἤθη τοῦ αἰῶνος («Обезьяна Ксуф, или Нравы века», 1848, незакончено). Последний роман стал особенно актуален на фоне общемировых интеллектуальных интересов рубежа ХХ и ХХI веков (проблемы идентичности человека самому себе, отличие — весьма призрачное — человека от животного, культурные коды и культурная идентичность…): главный герой, совершивший преступление, должен искупить свою вину, став дрессированной обезьяной при своем хозяине афинском греке — который сам куда больше обезьянничает по отношению к европейским модам, от мировоззрения до одежды… [Русский читатель тут не может не вспомнить К. Н. Леонтьева с его критикой «европейничанья» афинских греков, в которой не последнюю роль играло отношение к национальной одежде; вспоминается также отношение к русской одежде у ранних славянофилов; ср.: A. Yagou, On Apes and Aping: Fashion, Modernity and Evolutionary Theories in Nineteenth-century Greece, Fashion Theory 13 (2009) 325–344].
С 1824 по 1830 год Пиципиос преподавал в Одессе в Ришельевском лицее словесность и риторику; составленную им в ходе преподавания «Логическую грамматику греческого языка» впервые издали в 1834 году в Одессе. После 1830 года Пиципиос с переменным успехом строит свою карьеру то в новообразованном греческом государстве (главным образом, на острове Сирос Кикладского архипелага), то в Османской империи.
Ассоциация между книгой Гагарина и книгой Пиципиоса неслучайна: обе книги вышли одна за другой, и обе представляли существенным образом схожий, причем, новый для Католической церкви, подход к присоединению Восточной церкви к Римской. Он заключался в том, чтобы сделать упор не на обращение отдельных лиц, а на «воссоединение» с Римом целых народов. Гагарин был лично знаком с Пиципиосом, и его книга не могла не оказать на него влияния. 14 апреля 1855 года Гагарин пишет Ивану Мартынову:
Здесь один день позволяет мне успеть сделать больше и дает мне больше средств к действию, чем шесть месяцев в Париже: с утра и до ночи я погружен в вопросы восточных обрядов, объединения церквей и проч. и проч. С одной стороны — архивы [Общества] Иисуса, с другой — немецкие брошюры, мемуары, записки и — прежде всего — люди. Почти каждый день я вижусь с Пиципиосом, или с Терлецким, или с Палмером, или с кем-нибудь еще, кто говорит со мной об этом. Этот вопрос занимает всех. В Германии обсуждают объединение церквей, а здесь на повестке дня вопрос обрядов, тут на папу обрушилась целая лавина проектов, и он уже начинает уставать, но он обязательно подготовит что-нибудь, а во всей Европе нет лучше места, чтобы готовиться, работать над решением, чем Рим. Пока что даем эту цитату по рус. пер. Тамборра 2007, с. 150, но надо будет сверить с изд. 2014 года и дать ссылку на него!
Наряду с уже знакомыми нам именами (для Пальмера 1855 — как раз год его перехода в католичество), здесь упомянут будущий архимандрит Владимир Терлецкий, до пострижения в украинском униатском ордене Василиан с именем Владимир (1857) — священник (с 1842 г.) латинского, потом восточного обряда Ипполит-Сигизмунд (Hipolit Zygmunt Terlecki, 1808–1888), поляк по крови, но по духу более украинец, нежели поляк. Это еще одна яркая, но все еще плохо изученная историками фигура; см. опубликованный посмертно очерк Ивана Лысяка-Рудницкого (Іван Лисяк-Рудницький, 1919–1984) «Hipolit Vladimir Terlecki»: I. L. Rudnytsky, Essays in Modern Ukrainian History. Ed. by P. L. Rudnytsky, Edmonton: University of Alberta, Canadian Institute of Ukrainian Studies, 1987, pp. 143–172. В 1855 году Терлецкий был уже на грани сворачивания своих миссионерских планов (он их свернет окончательно в сентябре этого года), хотя не так давно, в 1847–1848 годах, он был довольно близким сотрудником папы Пия IX и одним из вдохновителей его послания 1848 года, на которое отвечали восточные патриархи. Терлецкий также считал, что глубинного догматического различия между католиками и православными нет, и пытался развивать для православных миссию, используя только восточный обряд, в который перешел сам. Пиципиос развивал тот же самый подход и так же, как Терлецкий споткнулся о ватиканскую бюрократию в лице Конгрегации пропаганды (распространения) веры (Sacra Congregatio de Propaganda Fide, основана в 1622 г., переименована в 1967 г. в Конгрегацию по евангелизации народов, pro Gentium Evangelizatione), действовавшую по старинке, и оценивавшую свою собственную эффективность только с корпоративной точки зрения; любые успешные проекты по распространению католичества объективно вели к снижению ее влияния, и она стремилась их подчинить и погасить. Терлецкий, после еще целого ряда метаний, в 1872 году испросил у Александра II разрешение вернуться в Российскую империю и, вернувшись, почти сразу перешел в православие, в котором и завершил свою жизнь, оставив мемуары.
Для Пиципиоса 1855 год был, напротив, годом торжества: ему настолько удалось увлечь своими планами Пия IX, что тот приказал Конгрегации пропаганды самой же издать его труд, хотя еще в 1853 году Пиципиос организовал, под своим председательством и под патронажем Папы, независимое от нее «Христианское восточное общество» (Χριστιανικὴ Ἀνατολικὴ Ἑταιρεία), то есть поставил себя с Конгрегацией в отношения прямой конкуренции. Торжество Пиципиоса было, впрочем, совсем недолгим. Через пару лет Папа о нем забыл. Пиципиос тоже разочаровался в Папе, сделал ставку на французское правительство и уехал в Париж. К этому времени относится его новый проект, на который его вдохновил хатт-и хумайюн (императорский декрет) султана Абдул-Меджида I (1823–1861, правил с 1839 по 1861), издания которого западные державы добились в 1856 году по итогам Крымской войны, и которым христиане Османской империи получали дополнительные права. Проект был сформулирован в новой книге Пиципиоса, вышедшей с посвящением Абдул-Меджиду, с которым Пиципиос когда-то виделся, будучи османским чиновником: J.-G. Pitzipios-Bey, LOrient. Les réformes de lEmpire byzantin. Paris: E. Dentu, 1858. Сквозной мыслью книги было представление Османской империи как очередной фазы истории империи Византийской. Основываясь на этом, Пиципиос делал эффектный ход, в успех которого вряд ли верил чересчур серьезно, но который служил для привлечения внимания к его основной мысли. Эффектный ход был сформулирован в одной из последних глав, и его суть видна из ее названия (гл. ХХ): Nécessité pour le Sultan de se proclamer chrétien (pp. 155–159: «Необходимость для султана объявить себя христианином»). Тон этой главы весьма поэтический, чтобы не сказать легкомысленный: если уж султан все равно установил в своей державе христианские принципы управления (трактовка хатт-и хумайюна, которую нельзя не назвать несколько форсированной), то почему бы ему уж не довести дело до конца, провозгласив себя христианином?
Quelle difficulté sérieuse pourrait empêcher Sa Majesté Abdul-Medjid de proclamer qu’il accepte la forme extérieure d’un changement dont il a déjà, de la manière la plus solennelle et par les actes non équivoques, accepté pleinement le fond ?
Cette grande œuvre, pour s’accomplir, exigera-t-elle de la part du Sultan quelque énorme sacrifice, sinon l’insignifiant changement de son nom d’Abdul-Medjid contre celui de Constantin ou tout autre nom chrétien ? (p. 156).
Какое серьезное затруднение могло бы помещать Его Величеству Абдул-Меджиду заявить, что он принимает внешнюю форму того изменения, которое он уже и так, самым что ни на есть торжественным образом и посредством недвусмысленных (законодательных) актов, полностью принял по сути?
Разве потребовало бы это великое дело для своего осуществления какой-то непомерной жертвы со стороны Султана, кроме разве что незначительного изменения его имени Абдул-Меджид на имя Константин или другое христианское имя?
Пиципиос приводит примеры Константина и иных обратившихся в христианство правителей, которым это было сделать труднее, как он считает, чем Абдул-Меджиду. Проект Пиципиоса не был, впрочем, столь же поэтичен, сколь глуп, поскольку всё главное в нем содержалась в самых последних главах — посвященных тому, что же надо сделать, если султан «вдруг» (par impossible, p. 168) не согласится принять христианство. Он убеждал западные державы любой ценой сохранить Османскую империю как христианскую, поставив во главе ее христианскую (причем, если греческую, то, очевидно, православную) династию. Только так можно европеизировать Османскую империю и навсегда решить восточный вопрос, — а иначе наступят всякие ужасы, связанные с возможным захватом Константинополя Россией или иными сценариями хаоса на востоке.
Вскоре последовала еще одна книга (Le Romanisme. Par le Prince J.-G. Pitziopios. Paris: De limprimerie de Charles Noblet, 1860), в которой Пиципиос, выступая теперь с позиций, близких к галликанству, жестко критикует «романизм» как начало грубой силы, привнесенное из языческой Римской империи в христианство, жертвой которого, отчасти по своей личной слабости, а отчасти под давлением обстоятельств, стал нынешний достойнейший Папа Пий IX, который всегда старался «романизму» противостоять. В частности, поэтому он и приказал издать уже знакомую нам книгу Пиципиоса 1855 года, в которой все мысли, по сути, принадлежат самому Папе и Церкви Христовой, а Пиципиос был лишь орудием их выражения; для обоснования этого тезиса он смог очень кстати воспользоваться указанием Папы к Конгрегации пропаганды издать эту книгу. Новая книга Пиципиоса обращена непосредственно против методов Конгрегации пропаганды, то есть против действий миссионеров, увлекающих отдельных лиц в католичество и тем самым настраивающих против Римской церкви восточных христиан. Пиципиос продолжает настаивать, что такой метод вредит делу объединения церквей под главенством Рима. Французское правительство, как известно, не стало слишком поддерживать галликанские проекты, и разочарованный Пиципиос окончательно покинул Париж и переселился в Румынию. Там его застала в 1862 году новость о создании Папой специального Комитета по достижению единства восточных Церквей с Римом, сформированного исключительно из членов Конгрегации пропаганды. Он официально провозглашает полный разрыв своего общества с Римом и вскоре сам переходит в православие. Это сопровождается новым проектом — предложением или патриарху Константинопольскому, или митрополиту Афинскому, или русскому Синоду или им всем вместе рукоположить православного епископа Рима. Это заявление было предпоследним актом, которым Питципиос привлек к себе общественное внимание. Последним таким актом стала его смерть. В промежутке он успел написать на имя Папы, все того же Пия IX, предложение содействия в переговорах с православными, но ответа уже не удостоился.

(...)

Хомяков вспоминает Пиципиоса в связи с Гагариным, но при этом вряд ли знает об их знакомстве. Ответ на вопрос о том, откуда он узнал книгу Пиципиоса, неочевиден, но представляет важность для истории славянофильства. Исчерпывающего ответа мы дать не можем, но можем сделать некоторые выводы на основе письма Аполлона Григорьева к его тогда новообретенному другу В. П. Боткину от конца апреля (после 26) 1856 года, то есть периода максимального сближения Григорьева с «Русской Беседой», Хомяковым и славянофилами. Письмо было предназначено, через Боткина, для Некрасова и Панаева, чтобы договориться об условиях сотрудничества (по сути, не состоявшегося) Григорьева в «Современнике». Первый и главный для Григорьева раздел его делового письма — «Нечто о православии и о желаемых к нему отношениях журнала» — имел целью доказать неверующей редакции невозможность говорить о народе, игнорируя религию. Этот раздел начинается с весьма длинной выписки из L’Église Orientale Пиципиоса, причем, сопровожденной совершенно точной библиографической ссылкой (Partie IV, p. 26: это начальный абзац раздела, посвященного преодолению враждебного отношения восточных христиан к западным); Григорьев добавляет от себя только курсивы (Григорьев, Письма, 1999, с. 109). Главная мысль процитированного фрагмента состоит в том, что если восточные христиане западного обряда ненавидят своих соотечественников восточного обряда (Пиципиос избегает называть их «католиками» и «православными», чтобы подчеркнуть общность веры при различии обрядов) только по той причине, что те их презирают, то для восточных христиан восточного обряда cette antipathie est calculée, systèmatique, et découle de motifs reels, se base sur des principes inaltérables, et a pour cause et pour but lintérêt le plus précieux de lhomme social : lexistence nationale (в оригинале курсивом только последние слова, у Григорьева — вся эта цитата). После цитаты Григорьев дает следующий комментарий:
Это — слова одного из главных основателей известного Вам, конечно, общества пропаганды, слова, взятые из книги, крайне недобросовестной, исполненной тонких лжей на восточную церковь и вместе — грубой лести нашему русскому духовенству, слова тем более дорогие, что их обронил нечаянно и весьма наивно — дипломат папист. Дело православия слилось для восточно-славянского племени с делом его народности.
Григорьев спутал Конгрегацию пропаганды веры (основанную на пару столетий раньше) с основанным Пиципиосом в оппозиции к ней «Христианским восточным обществом», поверил в наличие у Пиципиоса статуса папского дипломата (автор как раз пытался произвести такое впечатление) и, наконец, автоматически подставил на место восточных христиан восточного обряда одних только восточных славян. Тем не менее, главную мысль Пиципиоса о неразрывной связи идентичности национальной и идентичности конфессиональной Григорьев уловил верно.
Наличие книги Пиципиоса у Григорьева в июле 1856 года точно совпадает со временем работы Григорьева на опубликованной в «Русской Беседе» статьей «О правде и искренности в искусстве», отвечающей на вопрос А. С. Хомякова и к нему обращенной, — это был именно июль (как датирует А. П. Дмитриев: Русская Беседа 2011, с. 468 из писем Григорьева видно, что написано между июнем и сентябрем; но откуда именно июль?). Очевидно, что книга Пиципиоса попала в руки Григорьева от славянофилов, а у них она появилась не позднее начала лета 1856 (с учетом Крымской войны — едва ли раньше весны того же года, хотя могла появиться и раньше кружным путем, например — через Германию). Славянофилы не могли пропустить в книге Пиципиоса ту мысль, которая привлекла особенное внимание Григорьева. Тем не менее, для Хомякова при работе над третьей брошюрой, то есть через год-полтора, это всё уже подзабыто, а ярко вспоминается только то, что ассоциируется с книгой Гагарина.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments