Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Categories:

из комм. к Бр. 3 -- о причастии под обоими видами

Хомяков приводит против латинской практики необычный для своего времени аргумент: будто латиняне только священство допускают к причастию под видом крови на основании книги Левит, где сказано, что в крови -- душа, а по латинскому учению, священство -- душа церкви. комментарий тут ведет и заводит далече, идеже нельзя без поллитра...

Обычай причащения мирян только под видом хлеба распространился в Римской церкви (только латинского обряда) в течение XIII века, но в римском церковном законодательстве был закреплен лишь постановлением Констанцского собора, уже направленном против гуситов (XIII заседание, 15 июня 1415 года; незадолго до осуждения Яна Гуса на XV заседании 6 июля), которое было утверждено Папой Мартином V в 1425 году. Этому обычаю давались различные обоснования, начиная с практических соображений (трудности обращения с жидкостью), которые, по всей видимости, исторически лежали в его основе (это имеет в виду Хомяков, когда пишет, что «изменение родилось случайно»). Суть всех остальных обоснований была в идеологии клерикализма, то есть в обособлении клира как более близкой к Богу части Церкви. Тем не менее, приводимое здесь Хомяковым обоснование, связанное с пониманием крови в Ветхом Завете, не было широко известным в XIX веке, и Хомяков оказался прав в своем предположении, что даже такой ученый человек, как Гагарин, мог его не знать (как видно из ответа Гагарина, см. ниже); оно не звучало и на Констанцском соборе, сформулировавшем запрет на причащение мирян кровью Христовой.
В издательском примечании к переводу Бр. III Д. А. Хомяков (ПСС изд. 1900) приводит почти точную параллель из речи Иоанна Рагузского на Базельском соборе (у Д. А. Хомякова ошибочно — на Констанцском), в которой и содержится интересующий нас аргумент. Хомяков, однако, судя по его пересказу, основывается на каком-то промежуточном пересказе, идентифицировать который мы не смогли.
Собор в Базеле, в итоге, разрешил чехам сохранять их обычай причащаться под двумя видами, хотя это разрешение не было признано папами (см. выше, предыдущее примечание). Дискуссия имела место в 1433 году, когда прибывший на собор лидер гуситов Ян Рокицана (Jan z Rokycana, лат. Ioannes Rokyczana, 1390/1397–1471) выступил с длинной речью, защищавшей причастие под обоими видами. Первым в числе возражавших был доминиканец хорватского происхождения Иоанн Рагузский (Iohannes de Ragusio, в миру Ivan Stojković, 1390/1395–1443), произнесший «Слово о причастии под обоими видами» (Oratio de communione sub utraque specie; J. D. Mansi, Sacrorum conciliorum nova et amplissima collectio, vol. 29, Venetiis: Apud Antonium Zatta, 1788, cols. 699–868), где он цитировал четвертую проповедь на Великий Четверг популярного автора проповедей на весь год Альберта Падуанского (Albertus Patavinus, 1282–1328):
Congruit etiam inter ministros ecclesiae & populum esse differentiam, & ideo populo sufficit esse de corpore Christi : sed ministros oportet esse quasi animam corporis, dirigendo populum subditum, ideo illi corpus tantum, isti etim sanguinem, in quo est anima, sumunt. Ne etiam crederetur virtus hujus sacramenti aeque principalius consistere in sumptione & consecratione. Si enim laici ad utramque speciem admitterentur aequaliter sacerdotibus, & sub utraque specie communicarent, facile, crescente temeritate & malitia hominum, laici fortasse & milierculae possent praesumere aliquid non solum sic sumendum, sed etiam conficiendum, quod quam detestabilis & damnabilis error esset, nullus sanae mentis dubitat (col. 769 DE). Итак, подобает быть различию между служителями церкви и народом, так что народу достаточно тела Христова, но служителям дóлжно быть как бы душой тела, управляющей подчиненным народом, и поэтому одни вкушают только тело, а другие также и кровь, в которой душа. Таким образом, да не будет полагаться сила оного таинства одинаково состоящей в том, чтобы вкушать, и в том, чтобы освящать. Ведь если миряне будут допущены к обоим видам одинаково со священниками, и будут причащаться под обоими видами, то, по мере возрастания дерзости и злобы человеков, пожалуй, и миряне и домохозяйки легко станут предполагать, будто они равны не только во вкушении, но и в совершении (таинства), — что стало бы отвратительным и осуждения достойным заблуждением, как никто в здравом уме не станет сомневаться.
Не приходится сомневаться, что Хомяков пересказывает именно это рассуждение — относительно высокий статус которого определялся тем, что оно было процитировано на соборе одним из его главных деятелей. Тем не менее, в качестве учения Католической церкви оно никогда не было признано. Оно характеризует лишь образ мысли тех, кто хотел подвести догматическое основание под запрет мирянам причащаться из чаши.
Гагарин в своем пространном ответе (Gagarin, Les partisans, pp. 82–85) даже не пытается объяснить, зачем вообще Римской церкви понадобилось лишать мирян чаши. Возможно, он и сам не был сторонником такой практики. Ему главное, однако, показать, что это обрядовое различие не является непреодолимым препятствием к соединению церквей.
Прежде всего, он обращает внимание на ошибку, содержащуюся у Хомякова в пересказе латинского аргумента: Хомяков говорит о «церковниках», то есть вообще клириках, тогда как причащение под двумя видами оставлено только для священников и епископов; диаконы, иподиаконы и низшие чины клира причащаются, подобно мирянам (Gagarin, Les partisans, pp. 82–83). Гагарин, разумеется, прав: хотя в приведенной выше латинской цитате священники в начале названы «служителями», из дальнейшего ясно, что речь идет только о тех, кто, согласно латинскому учению, «совершают» таинство, а это только священники или епископы. Однако из ответа Гагарина видно, что аргумент Хомякова для него новый, и защищать неведомого ему латинского автора он не пытается. Затем Гагарин делает еще одну поправку: уточняет, с примером из жизни, что даже священники причащаются под одним видом, когда им приходится причащаться без служения литургии (р. 83). Далее он приводит обычное в католичестве богословское рассуждение о том, что тела не бывает без крови, даже если причащение преподается под одним видом (pp. 83–84). Наконец, само это обрядовое различие не считается принципиальным, поскольку в восточных обрядах Римская церковь разрешает причащение под обоими видами (р. 84). После этого Гагарин переходит к актуальной практике Российской церкви, причем, указывает не на ее практику причащения младенцев под одним видом (вина), — почему-то он не вспоминает об этом аргументе, — но рассказывает совершенно оригинальную историю:
C’est ici le lieu de rapporter une conversation extrêmement curieuse entre deux théologiens russes. La chose se passait le 15 février 1858, à un dîner auquel assistait l'auteur de la brochure russe que nous avons déjà citée plusieurs fois, sur la possibilité de la réunion. Un archimandrite disait que, dans la plus grande partie de la Sibérie, le vin faisait complètement défaut pour le saint sacrifice de la messe, et qu’on remplaçait le vin de raisin par de l’eau-de-vie de grain colorée à l’aide de quelques fruits. Un jour que l’évêque, visitant son diocèse, célébrait la sainte messe, en portant le calice à ses lèvres, il est frappé de ce goût étrange, et demande à ceux qui l'entourent qu'est-ce que cela signifie. On lui répondit qu’à défaut de vin, on se servait d’eau-de-vie, qu’habituellement on en prenait d’un degré moins élevé, mais que, pour faire honneur à Sa Grandeur, on l’avait prise cette fois la plus forte possible. À ce récit, un des convives interrogea un autre théologien présent au dîner et lui demanda ce qu’il pensait de cette manière de célébrer la messe ? — Que voulez-vous ? répondit-il, s’il n’y a pas moyen de se procurer du vin, le sacrement est toujours le même.
Il est clair que le théologien se trompe. Ce n’est pas l’eau-de-vie de grain, c’est le vin de raisin qui est avec le pain de froment la matière du sacrement de l’Eucharistie.
Ainsi donc, dans une vaste partie de l’Église russe, avec l’approbation de ses théologiens, non-seulement on donne en réalité la communion sous une seule espèce, mais, ce qui est inouï, et ce qui ne peut jamais se faire, on offre le sacrifice de la messe sous une seule espèce ; car, je le répète encore une fois, il est évident que, dans ces messes-là, c’est le pain seul qui est consacré ; l’eau-de-vie ne l’est pas et ne peut pas l’être (pp. 84–85).
Здесь будет уместно рассказать о чрезвычайно любопытной беседе двух русских богословов. Дело происходило 15 февраля 1858 года, за ужином, на котором присутствовали автор русской брошюры о возможности воссоединения [церквей], которую мы уже не раз цитировали [т. е. кн. Н. Б. Голицын, см. ниже]. Один архимандрит говорил, что в (пределах) большей части Сибири совершенно невозможно достать вина для священнодействия литургии, и виноградное вино заменяют хлебной [букв. «зерновой»] водкой, подкрашенной при помощи каких-нибудь фруктов. Однажды епископ в поездке по своей епархии служил божественную литургию и, поднеся чашу к губам, был потрясен этим странным вкусом и спросил у тех, кто его окружали, что это значит. Ему ответили, что, по отсутствию вина, использовали водку, которую обычно брали в меньшей пропорции, но, желая почтить его величие, но этот раз ее взяли в самой крепкой пропорции, какой только можно. По поводу этого рассказа один из участников застолья захотел выяснить мнение другого богослова, присутствовавшего за ужином, и спросил его, что он думает о таком способе служения литургии.
— Чего вы хотите? — ответил он, — если нет способа достать вина, то таинство всегда то же самое.
Ясно, что этот богослов ошибается. Не хлебная водка, а именно виноградное вино вместе с квасным хлебом является материей таинства Евхаристии.
Таким образом, в обширной части Российской церкви, с одобрения ее богословов, в действительности не только преподают причастие под одним видом, но, что является совершенно неслыханным и что нельзя делать никогда, совершают священнодействие литургии под одним видом; ибо, еще раз повторю, очевидно, что за такими литургиями освящается один только хлеб, а водка не освящается и освящаться не может.
В этом аргументе Гагарин исходит из католической сакраментологии, в которой для каждого таинства полагаются четыре «причины» в аристотелевском смысле (см. комм. к Бр2, с. ввв). Материальной «причиной» Евхаристии являются хлеб и вино; если их заменить на что бы то ни было другое, то таинство не совершится. В православии такого учения не было, и потому вопрос о возможности, в случаях особой нужды, замены веществ для Евхаристии теоретически был открыт и практически решался по-разному. Очевидно, сторонники описанной здесь сибирской практики исходили из того, что их суррогат вина является в отношении к таинству полноценной заменой вина.
Из участников разговора не удается идентифицировать архимандрита, но все же о них известно не так мало. Брошюра, о которой упоминает Гагарин, была издана анонимно князем Николаем Борисовичем Голицыным (1794–1866): О возможном соединении Российской церкви с Западною без изменения обрядов православного богослужения. Paris: A. Franck; Berlin: A. Ascher & Co.; London: Trübner & Co., 1858. Это был родной брат Татьяны Борисовны Потемкиной и давний близкий друг А. Н. Муравьева, которого легко узнать в богослове-собеседнике архимандрита из рассказа Гагарина. Впрочем, после выхода этой книги осенью 1858 года они на сколько-то месяцев сильно поссорились. Еще весной того года, послушав отрывки из книги, Муравьев грозился Голицыну вызвать его на дуэль в случае публикации и совершенно всерьез пообещал с ним бороться. Узнав об издании (от петербургского митрополита Григория (Постникова)), Муравьев немедленно опознал текст и раскрыл автора, потребовав для него репрессий. Голицыну, который пытался отказываться от авторства и долго путался в показаниях (так что разбором этих противоречий пришлось заниматься даже митрополиту Филарету в переписке с обер-прокурором Синода А. П. Толстым), в итоге, запретили выезжать из своего имения и держали там полтора года. Не все сохранившиеся документы, относящиеся к этой истории и вообще к богословско-полемической деятельности Голицына, опубликованы, и даже опубликованные почти не систематизированы. Наиболее полный обзор деятельности Голицына как полемиста см. в: Е. Сморгунова, Николай Голицын и его полемическое сочинение о соединении Церквей, Символ (1999) № 41, сс. 73–97 (здесь же и основная библиография опубликованных трудов Голицына и работ о нем); это вступительная статья к публикации черновой рукописи Голицына из архива Гагарина, которая представляла собой расширенное издание его книги 1858 года: Н. Голицын, Материалы к изучению, какие были отношения древней Восточной Церкви к Римскому престолу, ibid., сс. 99–240 (благодарю Э. И. Худошину за указание на эту публикацию). До того, как заняться в 1850-е годы богословием, Голицын составил себе заслуженную репутацию героя наполеоновских, а затем и иных войн, в которых участвовала Россия, включительно до Крымской. Он оставил также значительный след в истории музыки (организатор ансамблей хорового пения, создатель школы игры на виолончели, заказчик нескольких произведений Бетховена) и не столь значительный, но заметный след в истории литературы (не столько как оригинальный литератор, сколько как переводчик русской поэзии на французский, особенно стихов своего друга Пушкина; переводил он и церковную публицистику Муравьева).
Местом описанного у Гагарина ужина был, скорее всего, дом Татьяны Борисовны Потемкиной на Миллионной, 22. Косвенно на это указывает и дата 15 февраля (очевидно, по старому стилю): это была суббота, следовательно, ужин был после всенощной — любимое время для встреч у образованных церковных людей XIX века, которые обычно не готовились к причастию на завтрашней литургии и спокойно засиживались в гостях допоздна. Такие собрания с участием Муравьева происходили либо у него дома (он жил на Троицком подворье на Фонтанке в апартаментах московского митрополита, которые Филарет ему уступил в многолетнее пользование), либо дома у Татьяны Борисовны после всенощной в ее домовой церкви. Судя по присутствию неизвестного нам приезжего архимандрита, да и самого Голицына, описываемый ужин имел место у Потемкиной, которая приглашала в гости множество самых разных православных людей. Некоторые подробности об этом памятном вечере сообщает и сам Голицын в примечании к несостоявшемуся переизданию его книги. Он пишет примерно через год после событий, также относя этот рассказ к аргументам против необходимости причащаться под видом вина:
В минувшую зиму один ученый архимандрит, посетивший всю Сибирь, рассказывал <нам> [слово вычеркнуто автором], что в Сибири, за неимением вина, часто употребляют водку, которую подслащивают соком фруктов, придающим [так в публикации; должно быть придающих?] цвет вина. На запрос Архиерея, объезжающего епархию: что это за вино? — ему отвечали: за неимением виноградного вина, мы совершаем таинство на простой водке, а для Вашего Преосвященства употребили пенное вино [русская марка особо крепкой водки высшего качества с содержанием алкоголя 44,25%]. Когда это было сказано, тут присутствовал Андрей Николаевич Муравьев. [Символ (1999), № 41, с. 216, прим. **].
В том, что при разговоре присутствовал Муравьев, мы и без того не сомневались, но этот рассказ сохраняет драгоценные подробности о сибирской литургической практике, которые, по всей видимости, не могли быть переданы на французском языке, где не было точного эквивалента понятию «пенное вино», или «пенник». Рассказ Голицына должен помочь идентифицировать «ученого архимандрита, посетившего всю Сибирь», — таких людей было немного, — но нам это не удалось. Известный востоковед, а в конце жизни насельник Александро-Невской лавры в Петербурге архимандрит Аввакум (Честной, 1801–1866) в день этого разговора был еще в Китае.
Позиция Голицына была в тогдашней полемике уникальна: он полагал себя лично членом православной Российской церкви и в этом исповедании умер, причем, был погребен в Святогорской лавре около Славянска, которую возродила его сестра и устроила там родовую усыпальницу Голицыных. Тем не менее, он считал, что церкви Востока отпали от веры, будучи под властью турок, а у Российской церкви общая вера вовсе не с ними, а с церковью Римской. От единства с нею Российская церковь была отторгнута насилием светской власти над церковной, тогда как русская церковная власть приняла Флорентийский собор, и русский (пусть и греческого происхождения) митрополит Исидор, в отличие от греческих клятвопреступников, остался верен принесенной во Флоренции клятве быть в единстве с Римом. Сегодня, зная гораздо больше документов, следует признать, что его интуиция была, в целом, верна: не только церковные, но и светские русские власти не разрывали общения с униатской церковью Константинополя до самого падения 1453 года и, напротив, отказывали в просьбах о поддержке противоуниатской партии Марка Ефесского, но зато после этой даты начали переписывать историю, как будто они всегда были против унии; см.: B. Lourié, The Idea of the Muscovite Autocephaly from 1441 to 1467, in: Between the Worlds: the Age of the Jagiellonians, eds. Florin Ardelean, Christopher Nicholson, and Johannes Preiser-Kapeller. Eastern and Central European Studies, 2; Frankfurt am Main etc.: Peter Lang, 2013, pp. 121-128; В. М. Лурье, Русское православие между Киевом и Москвой. 2-е изд. М.: Три Квадрата, 2010. Голицын писал свою книгу для того, чтобы побудить царя Александра ΙΙ исправить сделанное великим князем Василием II.
Tags: slavophilica
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments