Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Category:

из комм. к Бр.3 -- Треугольник: Самарин, Гагарин, Хомяков

Эпилог к полемике вокруг третьей брошюры: И. С. Гагарин и Ю. Ф. Самарин
В 1865–1866 годах третья брошюра Хомякова неожиданно напомнила о себе в спорах между славянофилами и иезуитами. В 1865 году о книге Гагарина и ее критике Хомяковым вспомнил Самарин в четвертом из своих открытых писем о. Мартынову в газете И. С. Аксакова День (цикл из пяти писем «Иезуиты и их отношение к России» печатался в газете в 1865 году); воспоминание о полемике Хомякова с Гагариным сопровождалось рассказом об обращении Гагарина в католичество в 1842 году, как оно запомнилось Самарину. При этом Самарин не называл ни Гагарина, ни себя как его друга тех лет по имени, но понять, о ком речь, было легко.
Книга Гагарина была охарактеризована как «заведомо-фальшивый донос», а мотивация ее автора была представлена как слепое повиновение начальству — в духе легенд, демонизирующих иезуитов (об этом подробнее см. ниже, прим. к с. 144, в связи с аналогичными рассуждениями Хомякова). Оценка критики Гагарина Хомяковым была такой, какой только и можно было ожидать от Самарина (Ю. Ф. Самарин, Сочинения. Издание Д. [Ф.] Самарина. Т. 6. М.: Типография А. И. Мамонтова и К°, 1887, с. 243):
Над жалкою его книгою и над поступком автора покойный Хомяков, в одной из своих брошюр, сотворил суд и совершил казнь.           
Гагарин был очень расстроен не столько содержанием этого письма Самарина, сколько самим фактом, что это написано его близким другом, к которому он сохранял прежнее отношение, несмотря на невозможность общения. Он решил ответить пространным письмом (датировано автором 18/30 января 1866 года) и попросить Аксакова опубликовать его в той же газете, но пока он писал, День был закрыт цензурой. Тогда Гагарин литографировал некоторое количество копий своего письма и разослал их по разным редакциям и частным лицам. Так оно получило некоторую известность, но не было напечатано вплоть до 1982 года: Л. Ш. [= Леонид Аронович Шур], Из истории полемики И. С. Гагарина со славянофилами в 60-х гг. XIX в., Символ (1982), № 7, сс. 179–189. Ознакомившись с этим письмом, Самарин ответил на него печатно в переиздании своих писем «Иезуиты» отдельной книгой (1866), где поместил к соответствующему месту своего текста обширное примечание (Самарин, Сочинения, т. 6, сс. 240–242).
Гагарин сильнее всего переживал из-за того, что Самарин обвинил его в доносе, датировав по памяти выход его брошюры 1850 или 1851 годами — то есть тем временем, когда гагаринские обвинения и на самом деле могли бы доставить славянофилам самые серьезные неприятности, вплоть до лишения свободы. На все эти обстоятельства он указал Самарину в своем литографированном письме:
Помня слова Священного Писания «время молчать и время глаголати», в то время, которое Вы описываете, я молчал. Когда же я заговорил? В 1856 году. <…>
Ваша громкая фраза не произвела бы никакого впечатления и не имела бы смысла, если бы вместо 1856 года Вы не выставили бы 1850 или 1851 года. Как Вы видите, ошибка довольно крупная. Если бы такая ошибка нашлась под пером иезуита, Вы непременно объявили бы его бессовестным лжецом и клеветником. Я про Вас это не скажу и, прибавлю, не думаю. Я не думаю, чтобы Вы с намерением удалились от истины. Вы очень злобны, очень несправедливы, очень опрометчивы, но почитаю Вас добросовестным. Однако после такого промаха не мешало бы, Юрий Федорович, быть скромнее в Ваших нападениях, а Ваши читатели могут видеть из этого примера, что нельзя Вам верить на слово. (Символ (1982) № 7, с. 183).
Как мы уже упоминали, в 1856 году книга Гагарина была вполне открытым и честным орудием борьбы, предназначенным для изоляции славянофилов от правящих кругов, церковных и светских, но никак не ценой создания опасностей для кого-то из них лично. В примечании 1866 года Самарин признал свою ошибку в дате, но совершенно не признал того, что это имеет какое-либо значение для оценки книги Гагарина.
Чтобы лучше понять смысл этой пикировки, нужно обратиться к событиям более чем двадцатилетней давности — к последним годам личного общения Гагарина и Самарина, о которых они тут вспоминают. Эти обстоятельства довольно подробно документированы, причем, основными документами являются тогдашние письма Самарина и Гагарина друг ко другу. Систематического исследования отношений Самарина и Гагарина до сих пор нет, несмотря на важность этой темы для понимания генезиса славянофильства. Только недавно было завершено издание основных документов. Приводим их библиографию (в дополнение к указанному выше изданию открытого письма Гагарина 1866 года).
Первым, кто собрал и систематизировал значительную часть соответствующих документов, был Павел, или Поль Пирлинг (Paul Pierling, 1840–1922) — молодой соратник Гагарина в группе русских иезуитов, его преемник (с 1882 г.) на посту директора L’œuvre des saints Cyrille et Méthode и Славянской библиотеки (Пирлинг родился в Петербурге в обрусевшей католической семье баварского происхождения; в 16 лет вступил в Орден иезуитов). Отношениям Гагарина с Самариным посвящена отдельная глава его книги, подготовленной к изданию перед самой Первой мировой войной, за которой вскоре последовала кончина автора. Поэтому книга вышла с большим запозданием: P. Pierling, Le prince Gagarine et ses amis : 1814–1882. Préface de F. Rouleau. (Bibliothèque Beauchesne. Religions, société, politique, 29). Paris: Beauchesne, 1996. Каждая глава книги строится как подборка документов (чаще всего, публиковавшихся впервые) с довольно кратким комментарием; все документы на русском приводятся только в переводе на французский. В русском переводе (А. Н. Коваля) примечания Ф. Руло к изданию 1996 года существенно дополнены коллективом авторов, а важное письмо Самарина Гагарину от 1844 года опубликовано в русском подлиннике (Л. А. Шуром), но у этого издания противоположный недостаток: все документы, написанные в оригинале по-французски, включая часть переписки Гагарина и Самарина, публикуются только в русском переводе: П. Пирлинг, Князь Иван Гагарин и его друзья, Символ (2001), № 44, сс. 7–178, глава о Самарине — сс. 57–66. Переписка 1842 года Самарина с Гагариным о различиях между православием и католичеством, в которую по просьбе не справлявшегося Самарина был также вовлечен И. В. Киреевский, публиковалась в журнале Символ в рубрике «Архив Славянской библиотеки» — часто без указания автора публикации и без особого заголовка: Символ (1979) № 1, сс. 166–174; (1979) № 2, сс. 164–181; (1980) № 3, сс. 156–174; (1980) № 4, сс. 171–188 (здесь указан публикатор: Л. Чертков); (1981) № 5, сс. 152–158; 229–278; Ф. Руло, А. Сиверцев. Два письма И. С. Гагарина Ю. Ф. Самарину (1842), ibid. (1996) № 35, сс. 229–278.
Самарин и Гагарин близко дружили с детства, несмотря на разницу в возрасте (Гагарин был на пять лет старше). Мать Гагарина приходилась троюродной тетей Самарину (так что они с Гагариным были четвероюродными братьями), а их отцы были близкими друзьями еще прежде их рождения. Дружба Самарина и Гагарина не прекращалась не только во время последнего периода жизни Гагарина в России — с июня 1842 по август 1843, когда он только Самарину поведал о своем уже свершившемся 7/19 апреля 1842 года переходе в католичество, — но и позже, после вступления Гагарина в Орден иезуитов (10 августа 1843 г.). В написанном по-русски письме Самарина от 23 апреля (ст. ст.) 1844 года Самарин все еще не только обращается к Гагарину «любезный друг», но и продолжает, как в прежних письмах, заверять его в вечности своей дружбы: «Мне просто ужасно захотелось хоть одною строкою напомнить тебе о себе, сказать, что никогда в свете я не охладею к тебе» (Пирлинг, Князь Иван Гагарин, с. 63). Когда Самарин писал своих «Иезуитов», картина прошлого в его памяти существенно трансформировалась. Так, прекращение своих контактов с Гагариным он датировал отъездом того за границу (что произошло в 1843 году): «Там огласился его переход в латинство, и сношения его с Москвою прервались; по крайней мере, Москва потеряла его из виду» (Самарин, Сочинения, т. 6, с. 240).
Двумя годами раньше, уже зная о католичестве своего друга, Самарин писал ему (письмо от 2 сентября ст. ст. 1842 г.): тут фр. оригинал (Pierling, Prince Ivan Gagarin, p. dd; «Вы — единственный человек в мире, с которым я могу говорить совершенно искренне и ничего не утаивая, единственный! Потеряв вас, я потеряю не просто друга, но веру в дружбу»; Пирлинг, Князь Иван Гагарин, с. 62). Поводом для этого письма был отказ Самарина носить присланный другом медальон с изображением Пресвятой Девы. В «Иезуитах» Самарин вспоминает об этом медальоне, но совсем в другом тоне; характерно при этом упоминание о Хомякове, который сменит Гагарина в роли «единственного человека в мире» для Самарина: Гагарин, как он пишет, «…проповедывал свое Парижское латинство новейшего покроя открыто, свободно, ничем не стесняясь, и, разумеется, без всякого успеха. Не ему было тягаться с Хомяковым. Скоро он это понял и уехал обратно в Париж, не успев даже раздать каких-то навезенных им чудотворных медалей» (Самарин, Сочинения, т. 6, с. 240). Можно подумать, что Самарин отказался от медальона из-за своей приверженности православию, но для Самарина тогда выбор состоял между католичеством и атеизмом.
Судя по «Иезуитам», не говоря о более поздних биографиях Самарина, к 1842 году он был уже законченным славянофилом. Возможно, в памяти Самарина к 1865 году история его собственной жизни приобрела именно такой вид. Документами подтверждается только то, что Самарин был тогда для славянофилов своим человеком, и ввел в их круг Гагарина. Однако сам этот круг общения не только не был исключительно славянофильским, а равным образом включал славянофилов и западников. Одна из лучших характеристик тогдашней среды общения тех и других принадлежит Самарину как раз в «Иезуитах» (Самарин, Сочинения, т. 6, с. 239):
Оба кружка не соглашались почти ни в чем; тем не менее, ежедневно сходились, жили между собою дружно и составляли как бы одно общество; они нуждались один в другом и притягивались взаимным сочувствием, основанном на единстве умственных интересов и на глубоком, обоюдном уважении.
Чтобы быть своим в этом обществе, от Самарина не требовалось православие, и он на самом деле был в то время далек вообще от какой-либо религии. Это было время, когда он уже утратил свою детскую веру, но еще не нашел другой. В уже цитированном письме от 23 апреля 1844 года, то есть спустя немалое время после отъезда Гагарина за границу, Самарин пишет (Пирлинг, Князь Иван Гагарин, с. 64):
Чего теперь желать для тебя? Я давно не молился, я не признаю за собой права молиться; но старая привычка еще жива во мне и, против воли, сильное желание, и великий порыв истины, и голос вечной правды, о тогда! Да не откажутся служить тебе благородные силы души, да не победят силы темные: упорство, гордость, стыд перед самим собою, да не прикуют они тебя к признанной лжи, да не убьют в тебе порыва к признанной, вновь открывшейся истине.
«Вновь открывшейся истиной» для Гагарина, в то время послушника (новиция) в Ордене иезуитов, было католичество. Это письмо говорит нам об отношении Самарина к религиозному выбору своего старшего друга, причем, даже не в 1842, а в 1844 году. О собственном религиозном сознании Самарина говорит его другое письмо Гагарину, которое не имеет в оригинале даты, а Гагарин карандашом написал на нем «Вторник, 28 ноября 1840 г.» (вероятно, дата получения?). Из этого же письма можно увидеть, какое именно место в жизни Самарина занимал Гагарин, — чтобы оценить, какое место позже в ней займет Хомяков:
Тут французский оригинал. Pierling, Prince Ivan Gagarine, p. ddd. С тех пор, как вы уехали, ни в мыслях моих, ни в образе жизни ничего не переменилось; близко Вы или далеко, все мои виды на будущее неразрывно связываются с вами. <…> Нынче, как и несколько лет назад, встреча с вами имела для меня важные последствия, выразившиеся прежде всего в великом смятении мыслей, которые теперь уже начинают проясняться. Вы раньше меня вступили в жизнь, и, судя по тому, что рассказывали мне вы сами, нынче я повторяю путь, проделанный вами. Не просто привычка, но неодолимый тайный инстинкт заставляет меня обращать взоры к вам всякий раз, когда я задумываюсь о своей жизни. В часы страданий, разом и подлинных и выдуманных, я утешался мыслью, что вы страдаете или, по крайней мере, страдали так же, как я, — и не обманулся в своих догадках. <…> Всякий раз вы являлись мне не таким, каким были при прошлой встрече, и всякий раз я бывал обязан вам новым откровением, новым взглядом на вещи, куда более значительным, чем мой. Это пугает меня, когда я вспоминаю о том, как расходятся наши мнения сегодня; по правде говоря, я почитал себя достигшим гавани или, по крайней мере, движущимся к ней по верному пути, однако прошлое, которое невозможно опровергнуть и которое нас не щадит, учит меня, что ничто в здешнем мире не прочно, и что истинно в нем лишь то, что вечно, а именно — жажда познания, которую ничто не способно утолить. Сегодня я могу сказать лишь одно: я не допускаю мысли о возврате к моим религиозным убеждениям, которые для меня навсегда потеряны, а в вашей душе, кажется, оживают вновь. (Пирлинг, Князь Иван Гагарин, сс. 60–61).

Пирлинг считает, что Самарин пишет под впечатлением о переходе Гагарина в католичество, и поэтому предлагает исправить проставленную Гагариным дату с 1840 года на 1842 (Пирлинг, Князь Иван Гагарин, с. 61). Проблема, однако, в том, что 28 ноября не было вторником ни в 1840, ни в 1842 году, ни по старому, ни по новому стилю. Если считать, что Гагарин не ошибся с днем недели, то письмо следует датировать 1841 годом, когда 28 ноября по новому стилю приходилось на вторник. Если же считать, что он не ошибся с годом, то тогда 28 ноября нового стиля было понедельником. Наконец, в 1842 году на вторник выпадало 27 ноября нового стиля. Можно также допустить, что дата по старому стилю, и тогда Гагарин ошибся сразу с годом и днем недели (год должен быть 1842, а день недели понедельник), но сразу две ошибки Гагарина менее вероятны, чем одна. Предположение Пирлинга о том, что это письмо Самарина написано под впечатлением от перехода Гагарина в католичество, может быть и не самым правдоподобным. Для нас важнее другое: свидетельство Самарина о потере им веры, которое нужно поставить в связь с невозможностью молиться, о которой он будет говорить и в заведомо более позднем письме 1844 года. И еще более важно, что в этом письме описывается роль Гагарина как руководителя его жизни — та роль, которая через несколько лет полностью заместится Хомяковым. Влияние Хомякова на Самарина будет сильным и непрерывным, в отличие от влияния Гагарина, с которым они надолго разлучались и не так уж много переписывались. Хомяков для Самарина станет отцовской фигурой, которой он не смог обрести в Гагарине, причем, в сознании Самарина Хомяков станет не столько его личным отцом, сколько Отцом Церкви. Не случайно именно Самарин станет тем последователем Хомякова, кто назовет его этими словами. Эти обстоятельства позволяют объяснить сразу и эмоциональный накал, и слабую связь с реальностью той полемики, которую Самарин вел против Гагарина и иезуитов.
Tags: slavophilica
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments