Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Category:

из комм. к Бр. 3 -- о христологии Хомякова "среднего" периода и Карле Барте

До самого последнего времени своей жизни, когда Хомяков, наконец, успокоился на догматике в меру либерального лютеранства, он бурлил и кипел догматическими идеями. Напрасно для них искать истоков в христианстве, хотя бы и еретическом, т.к. главным источником вдохновения тут служил неоязычник (так его следует определить с конфессиональной точки зрения -- и тут я согласен с его церковными критиками) Шеллинг. тем не менее, у Хомякова была некоторая тяга к традиционному христианству, которой у Шеллинга и его коллег не было вовсе. естественно, что ему был ближе всего протестантизм, но внутри протестантизма он предпочитал кальвинизм. в своей христологии 1850-х годов он шел параллельным кальвинизму путем и зашел в такие дебри, о которых кальвинисты его эпохи никогда бы не стали думать. но потом в те же дебри пришел Карл Барт. вот серия примечаний о том, как оно было.
NB Хомяков в последние два года жизни пересмотрел это свое богословие, хотя наш первый из двух том его богословских сочинений остановится именно на нем.

С. 169
* Резюмируется христология второй брошюры, в которой Христос-человек представляет собой «органическое» единство Бога и человека (а не соединение того, чему не только не свойственно быть единым, но что даже и не может быть соединено, — как это в более традиционных христианских христологиях; Хомяков идет вслед за Шеллингом, а не за историческим христианством какой-либо конфессии). По сравнению со второй брошюрой, оригинальность данного рассуждения в том, что Хомяков впервые подробно объяснил свое представление о монофелитстве. До этого о нем можно было лишь догадываться по краткому замечанию во второй брошюре, где противникам монофелитов было приписано мнение, более согласное как раз с монофелитством (с. 121 изд1994 и комм.). Вне контекста христологии Хомякова, но в контексте сколько-нибудь традиционного христианства высказанный сейчас тезис о том, что Христос воскрес своей человеческой волей, а не божественной (и поэтому, якобы, монофелитство, отрицая во Христе человеческую волю, «обращает Божию правду в ничто»), представляется, прежде всего, абсурдным: в исторических христианских конфессиях считалось, что воскресение невозможно для человека и его человеческой воли, а возможно только Богу и воле божественной. Но у Хомякова всё иначе: у него «органическое единство» Бога и человека, оба — Бог и человек — «нравственные существа», а отличие тут только количественное (Бог — «нравственное существо par excellence»), поэтому тезис о воскресении Христа его человеческой волей перестает быть логически абсурдным, а становится, напротив, логически неизбежным.
** Ин. 5, 22.
*** тут надо исправить в тексте: не «согрешившим», а «грехом».
В оригинале: il devient réellement le péché; в переводе Самарина это почему-то было утрировано: «Он становится действительным грехом»
Как обратил внимание Н. Балашов (в прим. к Изд. 1994), Хомяков тут подразумевает 2 Кор. 5, 21: Не ведавшаго бо греха, по нас грех сотвори, да мы будем правда Божия о Нем. Поскольку для Хомякова всё творение является грешным, то воплощение подразумевает, что Бог тоже становится грешным. Однако Хомяков, понимая хотя бы отчасти спорность такой мысли, использует не прилагательное «грешный», а существительное «грех», заимствованное в данном случае из авторитетного новозаветного текста.
В новейших переводах, включая русский синодальный, этот стих нередко переводят с пояснением: Христос стал не «грехом», а «жертвой за грех». Это только одно из возможных толкований. Для византийского православия более характерно другое толкование, сформулированное Максимом Исповедником (Вопросоответы к Фалассию, 42; Maximi Confessoris Opera. Quaestiones ad Thalassium. I–LV una cum latina interpretatione Ioannis Scotti Eriugenae iuxta posita. Ediderunt C. Laga et C. Steel. (Corpus Christianorum. Series graeca, 7). Turnhout: Brepols, 1980, pp. 284–291, цит. p. 287; рус. пер.: Максим Исповедник, Вопросоответы к Фалассию. Перевод, предисловие, комментарии А. И. Сидорова. М.: Сибирская благозвонница; Нижегородская духовная семинария, 2019, цит. с. 179). В Адаме грехопадение создало два разных греха: первый — его личный и предосудительный, который не может наследоваться, второй — общий для человеческой природы, наследуемый, но не предосудительный. Он состоит в «тлении естества», которое заканчивается смертью, и которое заражает собой произволение. Если такому заражению произволения поддаться, то наступит «тление произволения», то есть личный грех. Христос наследовал тление (и смертность) естества, но не поддался тлению произволения:
Τὴν ἐμὴν οὖν μὴ γνοὺς ἁμαρτίαν ὁ Κύριος, τουτέστι τὴν τροπὴν τῆς ἐμῆς προαιρέσεως, τὴν ἐμὴν οὐκ ἔλαβεν ἁμαρτίαν οὔτε γέγονεν, ἀλλὰ τὴν δι᾽ ἐμὲ [γέγονεν] ἁμαρτίαν, τουτέστι τὴν διὰ τὴν τροπὴν τῆς ἐμῆς προαιρέσεως φθορὰν τῆς φύσεως, ἀναλαβών, ὑπὲρ ἡμῶν γέγονε φύσει παθητὸς ἄνθρωπος, διὰ τῆς δι᾽ ἐμὲ ἁμαρτίας τὴν ἐμὴν ἀνελὼν ἁμαρτίαν. Итак, Господь не ведал моего греха, то есть изменения моего произволения; Он не воспринял моего греха и не стал (им), но ради меня Он стал грехом, то есть стал тлением естества, (возникшим) через изменение моего произволения, взяв (его на Себя). Ради нас Он стал по природе страстным [т. е. способным испытывать страдания] человеком, с помощью греха, (возникшего) через меня, уничтожая мой же грех.
Тут опять случай, когда в контексте сколько-нибудь традиционного христианства мысль Хомякова кажется не просто неправильной, а именно абсурдной (Христос, оставаясь Богом, стал грехом, хотя, согласно чуть выше выраженной мысли самого же Хомякова, вполне традиционной, «грех не может быть соединен с совершенством»). Но в контексте Шеллинга всё иначе: «грех» — это всего лишь более низкий онтологический статус по отношению к Богу. Если Бог переходит в этот статус, то так он и становится «грехом». Это не подразумевает никакого выбора зла (невозможного для Бога даже по представлению Хомякова) — но является ценой того, что грех какой бы то ни было, даже вполне подразумевающий сознательный выбор зла, в основе своей есть манифестация более низкого онтологического статуса. Несколькими строками ниже всё это проявится еще в одной не менее экзотической идее Хомякова — о «преображении» греха в «совершенство».
Это, конечно, ставит вопрос о том, сохраняется ли в том богословии Хомякова, которое представлено во второй и третьей брошюрах, возможность вечных мучений. Хомяков избегает прямого обсуждени этой темы, а его увлечение Оригеном, об учении которого он прочитал у Неандера (см. Бр. 2, комм. сс….), заставляет подозревать, что учение об апокатастасисе могло быть для него привлекательным.
**** Излагаемая здесь и ниже мысль о «преображении» греха в «венец божественного совершенства» отмечена цензурой в 1868 году. Цензор пропустил то, что Хомяков выше наговорил о монофелитстве (видимо, сам эту тему знал нетвердо, так как из курсов духовных академий было трудно узнать о монофелитстве что-либо сверх того, что это название ереси), но теперь даже он, наконец, возвысил голос.
Кальвинизм пришел к пусть и не идентичным, но сходным мыслям в лице своего самого крупного богослова ХХ века Карла Барта (Karl Barth, 1886–1968). Барт решил известную проблему, возникающую у кальвинизма с гуманизмом, таким образом, что его христология оказалась весьма сходной с хомяковской. Это проблема предизбрания как к спасению, так и к погибели. Барт решает ее тем, что полагает Христа принявшим на себя в вочеловечении проклятие, то есть предизбрание к погибели, тем самым дав всему человечеству предизбрание к спасению. Подобно Хомякову, Барт оставляет открытым вопрос об апокатастасисе, хотя такой вывод, вроде бы, естественно следует из его учения (возможно, он собирался написать об этом в неосуществленном томе V своей «Церковной догматики»).
Барт, как и Хомяков, пишет о принятии Христом на себя того самого греха, за который согрешившие люди подлежат осуждению, и далее он заключает об изменении самого смысла этого греха, так что грех превратился в средство «прославления» Бога (фактически, то же самое, что «преображение» греха, в терминах Хомякова). См.: Kirchliche Dogmatik, Bd. IV/1, особ. § 59; цит. по рус. переводу фрагментов в: К. Барт, Церковная догматика. Пер. В. Витковского. В 2 тт. (Современное богословие). М.: Библейско-богословский институт св. апостола Андрея, 2007–2011, с. 524–525:
Он, «не знавший греха» (2 Кор 5:21), не просто отправляется в общество тех, кто повинен во всем этом, но усваивает себе их злое дело. Он выступает против этого общества, Он судит и выносит ему приговор тем, что берет на себя ответственность за его людей. Он становится Носителем и Представителем этого их злого дела и должен подвергнуться обвинению и приговору вместо этих людей. Только для Него возможно встать предо всеми нами, будучи истинным Человеком, одним из нас, но и истинным Богом, а потому осуществлять всемогущую справедливость Божью. Ему возможно вести дело Божье против нас таким образом, что Он вырывает у нас наше злое дело, чтобы, заступив на наше место, обременить им себя самого.
И тогда это злое дело перестает быть нашим грехом, оно нас больше не касается, у нас отнимается право отстаивать его как наше дело. <…>
Но именно таким образом этот путь становится Его путем, к Нему относятся обвинение, приговор, проклятие, которые падают на нас. Он теперь — Неправедный ради всех неправедных людей, которые более не могут оставаться таковыми. Он — Обремененный среди всех избавленных Им от бремени, Он — Приговоренный среди всех оправданных, на Него обращается их приговор. Он, избирающий Бог и избранный Человек в одном лице, отвергающий, осуждающий грех, есть одновременно и отверженный Человек — Агнец, уносящий грех мира, чтобы мир больше не должен был нести его. <…>
И Бог встал на это место, как Человек, «чтобы исполнилась всякая правда», чтобы именно там, где человек творит неправое, было сотворено правое, а тем самым настал мир с Ним, тем самым настало прославление Его самого, Бога, и со стороны Его твари. Слово стало плотью, чтобы во плоти произошел суд над грехом и во плоти совершилось воскресение.

Мысль о том, что Христос именно сам стал актуально грешным вместо нас, была высказана еще Мартином Лютером в его Толковании на Послание к Галатам (Auslegung des Galaterbriefes, 1531), на стих 3, 13 (за указание мне на это место благодарю А. В. Ямпольскую). В отличие от Лютера, Барт и Хомяков ставили перед собой проблему того, как Бог может взять на себя грехи, и они решили ее одинаково — в том смысле, что грех перестал быть грехом и обрел высокий положительный смысл (которого Лютер ему не придавал).
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 11 comments

Recent Posts from This Journal