Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

  • Music:

это черновик одной моей рецензии

А МЫ ЗА СТЕНКОЙ...
Вот и вышла Книга о Янке
(Янка. Сборник материалов / Авторы-составители: Екатерина Борисова, Яков Соколов. СПб.: ЛНПП "Облик", 2001. 607 с. ISBN 5-85976-223-3-2)

Долгожданная книга - с диким количеством черно-белых фотографий, мемуаров, статей, заметок, самой полной дискографией - наконец, вышла. Она состоит из: точек зрения, слухов, образов, попыток анализа, цитат, стихов... Комета пролетела: "лейся песня на просторе, залетай в печные трубы... эту песню не задушишь, не убьешь... гори-гори ясно..." - Но мы поймали ее за хвост, точнее - только хвост ее мы и поймали. Маленькая комета - несколько десятков стихов-песен Янки, а зато хвост кометы - вот он: 607 страниц, и это только самая плотная его часть.
Не буду перечислять, что там есть, на этих страницах. Сначала меня раздражало, что издатели не сделали вообще никакого оглавления, - а теперь вижу, что и правильно: оно бы только запутало. Зачем нам иллюзия ясности, когда все неясно, когда ничто не приводится к общему знаменателю? Мы так и не узнаем, из какого вещества была комета. Нам достаточно знать, что - и что - она зажигала и сжигала: "Декорации":
Фальшивый крест на мосту сгорел
Он был из бумаги, он был вчера...
Смотри с балкона - увидишь мост
Закрой глаза и увидишь крест
Сорви парик и почуешь дым
Запомни, снова горит картон
А что у нас не декорации? - Поэтому она и сжигала - все, и остановиться ей было негде:
Дом горит - козел не видит
Дом горит - козел не знает,
Что козлом на свет родился
За козла и отвечать...
Солнышко смеется громким красным смехом
Гори, гори ясно, чтобы не погасло
Она хотела в тот мир, который не сгорит, и это, кажется, главная "интрига" всего, о чем есть в книге - песен, стихов и историй из жизни Яны Дягилевой (1966-1991).
Да, кстати, для тех, кто еще не знает: песни - это теперь такая форма русской литературы, то есть именно главная ее форма - какой в XIX в. стал роман, а в начале XX - стихотворение. Многие у нас думают, что старая русская литература - это Бродский и Солженицын, а новая русская литература - это Приговпелевинсорокин. Но это еще как сказать.
Когда дерево растет, одни его ветки тянутся вверх и зеленеют, а другие падают, гниют и разлагаются. Процесс естественного разложения литературного текста как явления культуры - когда текст предоставлен сам себе в замкнутом исключительно на самом себе кругозоре автора и поэтому просто не может не сгнить - получил название "деконструкции" и всяческого "постмодернизма". Так вот: эти, которые разлагаются, - не поют.
А запели как раз те, которые разлагаться не хотят. Они видят, что разлагаются (если угодно, подвергаются "деконструкции") - не тексты русской культуры, до которых им особого дела не было, а гораздо хуже - вся реальность вокруг, и они хотят из этого всеобщего разложения вырваться: "...из всех рождений, смертей, перерождений - Домой!", как это спела Янка.
Поэтому-то их так и "отбросило" в почти долитературный жанр - песни, а самых последовательных - как Александра Башлачева, а за ним ту же Янку и (более-менее) весь наш сибирский так называемый "панк-рок" - еще дальше, в фольклор, в стихию народной песни. Крепость первобытного синкретизма народной песни не спасает от разлагающейся реальности, но дать передышку - может.
Большинство Янкиных современников были постмодернистами по жизни. Они ориентировались на тексты и мыслили цитатами. Тексты, конечно же, черпались из СМИ - такой был постмодернизм, стихийный. Поэтому отношения у "высокой" новой-русской-литературы с "поющей" - не сложились:
...Они в тени газетного листка
А я в момент железного щелчка
Мы под прицелом тысяч ваших фраз,
А вы за стенкой, рухнувшей на нас...
"За стенкой" - это мы. Удивительно, что через стенку к нам еще обращаются, что с нами еще хоть как-то продолжают разговаривать. Ведь мы бы-то, наверное, не стали.
Мысль эта, о той русской литературе, от которой мы - "за стенкой", настолько важна, что я повторю ее еще и словами человека, который хорошо знает мир по обе стороны стенки и может служить переводчиком [БГ, в Интернете]:
"Искусство никого ничему не учит. Оно выражает. <…> То же и Янкины песни. Не декларация, не прокламация, а "детский крик за углом" - вот образ этой поэзии. Да, поэзии; а почему русская поэзия 60-70-80-х годов приняла вот такую форму - вопрос отдельный. Да, детский крик, детский плач, не от ума, не от большого сердечного опыта, а, скорее, от болезненности его. Не плач ребенка, у которого отняли шоколадку, а адский вопль из квартиры, в которой висит только что убивший маму папа, а орущее существо не может дотянуться до замка, чтобы выйти.
Русская поэзия 60-х-70-х выразила надежду. Русская поэзия 80-х и дальше выразила... нет, не отчаянье, - похоронный плач. <…>
Эта поэзия названа "рок", но имеет мало общего с тем, западным, который умеет блевать и плевать, но не умеет плакать. Ему нечего оплакивать, потому что они не имели того, что мы потеряли.
Русь постигла судьба Атлантиды. <…> Колокол теперь звучит не в городе, а над ним. И мало тех, кому он что-то говорит. Мы забыли, мы потеряли, у нас утонуло, сгорело все, но память крови сильнее памяти ума..."
Теперь Янка тоже - и утонула, и сгорела, как та комета:
Придет вода
По той воде пузырьки - над нею радуги-мосты
Чего б не ждать дуракам - зима да лето одного цвета
Зима да лето одного цвета...
Не сохнет сено в моей рыжей башке
Не дохнет тело в моем драном мешке
Не сохнет сено в моей рыжей башке
Не вспыхнет поле на другом бережке
Придет вода
Придет вода
Я буду спать
Придет вода.
Она осталась в памяти поколения 90-х той самой "памятью крови", которая сильнее "памяти ума". Башлачев расслышал из глубины этот звон над водой и назвал свое время "временем колокольчиков". Потом пришла Янка и отсекла весь башлачевский романтизм, все иллюзии, которые когда-то так увлекли Башлачева, что 17 февраля 1988 г. он вышел в окно полетать... Об этом пока лучше всех написала Марина Тимашева :
"Яна утверждает то, что отрицает Башлачев. У Башлачева, скажем, "восьмой круг" - жизнь после смерти, бессмертие . Посмотрите, как использует те же слова Янка: "второй упал, четвертый сел, восьмого вывели на круг". Та же пара слов - и никакой умиротворенности, никакого "после", только смерть".
Звон башлачевских колокольчиков отзывается головной болью в Янкиной "Ангедонии":
Сырой "беломор" елки-палки дырявые валенки
Ножи в голенищах и мелочь звенит звенит звенит
Когда Янка утонула, а может, чуть раньше, один из соратников по "сибирскому панк-року" Роман "Ромыч" Неумоев ("Инструкция по выживанию") спел сразу обо всех :
Поколение любви в невеселых бубенцах
Плыл кораблик по крови в ожидании конца...
Янка была абсолютным реалистом и поэтому никогда не верила поэтам. Даже собственному "крестному отцу" - Башлачеву. Она прекрасно знала, что никакого выхода из разлагающейся реальности нашего мира - нет. У нее невозможно найти даже следов поиска такого выхода, в смысле поисков двери с табличкой "выход" - поисков тех иллюзий, которые призвана поставлять "обыкновенная" литература. Но и ничем, кроме выхода она не интересовалась. Она прекрасно видела, что настоящий выход не может иметь на "земном" языке никакого другого названия, кроме смерти (а если искать его добровольно - то самоубийства). Поэтому у нее просто нет песен не о смерти (есть только песни, где это не бросается в глаза) .
Янка видела, что есть только один важный выбор: умереть добровольно и героически или быть забитым, как скотина:
Проникший в щели конвой заклеит окна травой
Нас поведут на убой
Перекрестится герой, шагнет раздвинутый строй
Вперед за Родину в бой
И сгинут злые враги кто не надел сапоги
Кто не простился с собой
Кто не покончил с собой
Всех поведут на убой
Янка пела о том, что нужно умереть героически и поэтому добровольно. Все ее песни - раздумья о том, как это сделать. Амплитуда раздумий - от "может, простят", совсем в духе той горячо верующей девушки, чье самоубийство с иконой в руках подтолкнуло Достоевского написать "Кроткую" (ср. у Янки "Стаи летят"), - до героической гибели при попытке побега: "нас убьют за то что мы с тобой гуляли по трамвайным рельсам"... Впрочем, именно из-за невозможности остановиться на этих крайних по своей простоте ответах мы имеем то, что имеем: всю сложность и неопределенность (для нас, внешних наблюдателей) Янкиных текстов и Янкиной судьбы.
Вот и я закончу словами еще одного из Янкиных друзей и соратников - Артура Струкова из "Культурной революции" (с. 421):
"...если брать, допустим, православие, православные песнопения - там чистота полнейшая, но кто эту чистоту может понять? Совсем немногие избранные. А Янка работала для широкого круга, - и именно в широком круге люди могли вырваться вверх. В этом-то ее сила была. А работать так - это смертельно просто...
А так вообще - очень сложно, для меня, если честно... Я уж на что любитель в людях копаться, но для меня Янка действительно загадкой осталась. И мне это нравится. Мне очень нравится, когда люди остаются загадками".
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments