Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

о вере в то, что в ней должно быть

Продолжаем поэтические мемуары.

текст

Иосиф Бродский

Романс

Ах, улыбнись, ах, улыбнись вослед, взмахни рукой,
недалеко, за цинковой рекой.
Ах, улыбнись в оставленных домах,
я различу на улицах твой взмах.

Недалеко, за цинковой рекой,
где стекла дребезжат наперебой,
и в полдень нагреваются мосты,
тебе уже не покупать цветы.

Ах, улыбнись в оставленных домах,
где ты живешь средь вороха бумаг
и запаха увянувших цветов,
мне не найти оставленных следов.

Я различу на улицах твой взмах,
как хорошо в оставленных домах
любить других и находить других,
из комнат, бесконечно дорогих,
любовью умолкающей дыша,
навек уйти, куда-нибудь спеша.

Ах, улыбнись, ах, улыбнись вослед, взмахни рукой,
когда на миг все люди замолчат,
недалеко за цинковой рекой
твои шаги на целый мир звучат.

Останься на нагревшемся мосту,
роняй цветы в ночную пустоту,
когда река, блестя из пустоты,
всю ночь несет в Голландию цветы.


1961

комментарий


В моей жизни это был первый поверенный практикой текст о смерти.

Бродским я увлекался в старших классах школы. Мир вокруг меня еще был наполнен его до-1972-года-присутствием в Питере. Тут даже многого и не рассказать. Например, "М. Б.", которой посвящены разные его стихотворения за очень многие годы, -- это одноклассница моей мамы, а с ее (М.Б.) и его сыном Андреем я провел в 1987 г. довольно много времени, познакомившись у "Англетера", а также в других местах... (Когда мы впервые увидели друг друга, мы оба были уверены, что мы где-то друг друга видели; выяснилось, что видели -- но не мы, а наши мамы!)

Мой учитель физики в школе тоже когда-то с Бродским дружил и давал мне почитать стихи Бродского в автографах -- в виде правленой машинописи. (Не уверен, что эти черновики учтены в нынешних критических изданиях стихов.) Мне вообще-то очень жаль, что Бродский уехал: в Питере из него мог бы вырасти великий поэт, а так вышла какая-то плохая копия Элиота или, во всяком случае, чего-то англо-саксонского...

Но данное стихотворение запомнилось не по увлечению Бродским, а как текст настоящего романса -- на музыку неведомого автора околоКСПшного типа. Его очень душевно исполнял какой-то очередной бородатый инженер в клубе "Меридиан", куда я ходил за компанию в 1980 г. Совсем не ходить в "Меридиан" мне было нельзя: у некоторых моих друзей там были "дела", а я тащился хвостом. В самом же "Меридиане" только и была отрада -- когда среди тамошних поющих инженеров подберется такой, который споет что-нибудь на обыкновенные стихи, а не на ихнее инженерно-туристское фуфло. (Эх, не знал я, что в тогдашнем "Меридиане" следовало слушать Майка, Цоя и т.д. -- я-то думал, что эта публика еще похуже КСПшных инженеров будет! "Сегодня сейшн в Ленсовета" -- как выразился Майк в "песне для Цоя" -- это было в том же помещении, что и клуб "Меридиан"; написал и сообразил: нет, Цоя тогда еще не было в природе; были только Майк и БГ).

Так вот: именно под этот "романс" Бродского, в его музыкальном виде, прошло мое восприятие реальной "цинковой реки". Этот романс все время звучал у меня в ушах, когда -- это как-то растянулось на несколько дней -- хоронили первого человека из круга моих друзей. Он погиб в армии 4 августа 1980 г., а хоронили его 10 августа. Можно сказать, что его доставили в цинковом гробу, но это будет неточно. Теперь я очень хорошо знаю, как выглядит настоящий цинковый гроб. А его-то привезли в здоровущем и почти квадратном в плане цинковом параллелипипеде, который даже не стали вскрывать. Этот предмет был почти неподъемного веса и всеми концами свисал с тележки, на которой его подвозили к могиле. Ровная поверхность цинкового листа напоминала реку.

Ваня был первым, а уже в конце того же августа погиб другой человек из круга моих друзей -- тот, о котором я написал тут несколько месяцев назад, -- тот всегда и во всем удачливый человек, которого зарезал отец.

Моя дружба с Ваней была, как мы тогда выражались, "по транзитивности": он был очень близким другом, но не моим, а моих друзей Васьки (это ник) и Борьки. Я познакомился с ними всеми троими на посиделках в Чугунеевке по случаю нового 1979 г., и они тогда все втроем казались чуть ли не братьями-близнецами. Теперь как-то смешно это вспоминать -- настолько они разные. Васька -- это "тот самый" Сергей Васильев, который написал обо мне некролог в "Вечернем Петербурге" в середине 90-х (понятно, он там указал, что я как бы жив, но вполне отдавал себе отчет, что пишет в жанре некролога :-), и о котором потом очень много стало известно, благодаря "группе Спасения", "Англетеру" и т.п. (См. также повесть Вяльцева в "Звезде" и др. ссылки в начале этого дневника). Да, а Чугунеевка -- это Стрельна, точнее, тот ее район, где в "частном секторе" стоял дом Чугунея -- Кости Чугунова, который один из всей нашей компании стал настоящим археологом и открыл прошлым летом много килограммов скифского золота.

Да, а вспоминая о Бродском, я с большим удивлением осознал, что он повлиял на меня и в религиозном плане. Некоторые сильно запавшие мне до моего обращения мысли на тему были срезонированы именно строчками Бродского. Вот это, например:

Есть мистика. Есть вера. Есть Господь.
Есть разница меж них. И есть единство.
Одним вредит, других спасает плоть.
Неверье -- слепота, а чаще -- свинство.


(из дурацкой поэмы-шутки о Фаусте, но зато ведь как серьезно!)

Или вот это:

Ткни пальцем в темноту. Невесть
куда. Куда укажет ноготь.
Не в том суть жизни, что в ней есть,
но в вере в то, что в ней должно быть.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments