Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Category:

Беседы о критической агиографии


Принцип дополнительности Бора был, разумеется, вызовом всей философии XX века и всей вообще традиции европейской философии и науки, начиная с античной Греции. Никто, пожалуй, не сказал об этом с большим пониманием и более прочувствованно, чем одно из главных заинтересованных лиц, — Имре Лакатос. Его откровенная анти-боровская партийность только поможет нам ощутить, сколь велика оказалась пропасть между Бором и всей европейской научно-философской традицией:
«…современная квантовая физика в ее «копенгагенской» интерпретации стала одним из главных оплотов философского обскурантизма. В этой новой теории пресловутый «принцип дополнительности» Бора возвел (слабое) противоречие в статус фундаментальной и фактуально достоверной характеристики природы и свел субъективистский позитивизм с алогичной диалектикой и даже философией повседневного языка в единый порочный альянс. Начиная с 1925 г. Бор и его единомышленники пошли на новое и беспрецедентное снижение критических стандартов для научных теорий. Разум в современной физике отступил и воцарился анархистский культ невообразимого хаоса». (Фальсификация и методология научно-исследовательских программ, 1970 г.).
Эти слова Лакатоса, как сам он признает это в той же книге, — выражают досаду побежденных, которые не могут смириться со своим поражением, но и не могут не признать этого поражения как факта. Практически это поражение проявляется в том, что философский мэйнстрим и реальная физическая наука во второй половине XX века почти перестали соприкасаться. Мэйнстрим спасает свою рациональность, но никак не может в этом преуспеть, а физикам надоело ждать, и они давно уже работают без философов. Среди великих физиков второй половины XX века нет ни одного, чьи философские интересы были бы сопоставимы со стандартами двух предшествовавших поколений их коллег, и, похоже, сейчас это приводит физику к очередному кризису (и мы еще будем иметь случай об этом поговорить в главе 5).
В своем конфликте с европейской современностью Бор знал, на что шел, и, к счастью, он был человеком образованным не только европейски. В своих работах о принципе дополнительности он переходит в контр-наступление и старается маргинализировать саму европейскую рационалистическую традицию как целое. При этом он обращается и к отдельным интеллектуальным «флуктуациям» в истории европейской мысли (из них наиболее популярным у всех представителей Копенгагенской школы, особенно у Гейзенберга, стали естественнонаучные воззрения Гёте), и, главным образом, к различным философским системам Востока. В контексте этих философских систем принцип дополнительности оказывается едва ли не банальностью — чем-то вроде велосипеда, который в европейской науке пришлось изобретать заново после того, как она слишком далеко зарулила куда-то налево от основного течения интеллектуального развития человечества.
Была ли у Нильса Бора какая-либо своя научная программа — если подразумевать под этим термином нечто достаточно последовательное и целостное, а не просто одну методологическую идею, заключающуюся в принципе дополнительности? — Можно сказать, что и не было. Да, одного принципа дополнительности оказалось достаточно для научной революции в смысле Куна, но этот принцип налагает лишь специфические условия для использования программ именно классической физики, а не каких-либо других. Ведь дополнительными, в смысле Бора, всегда должны быть классические описания (а если говорить о других науках, за пределами физики, — то описания, созданные в русле европейского рационализма, то есть основанные на объективистском подходе).
Лакатос был совершенно прав, когда обличал в наивности тех, кто пытался увидеть у Нильса Бора примирение античных научных программ атомизма и континуализма. Ведь действительно, их кажущееся примирение в Копенгагенской интерпретации дается ценой отказа от фундаментальнейшей предпосылки всех вообще античных и европейских научных программ — представления об «объективной» реальности, о сведения о которой могут совершенно не зависеть от изучающего ее субъекта.
Поэтому будет вернее сказать, что Нильс Бор, не создавая новой научной программы, просто «отодвинул» от физической реальности и от человека уже имевшиеся в науке научные программы, основанные на идее объективизма. Разумеется, это не избавляет современную науку от необходимости либо опровергнуть Бора и вернуться к старому употреблению старых научных программ, либо выработать какие-то новые программы. Это и есть симптоматика нынешнего мировоззренческого кризиса.
Роль Нильса Бора в истории науки оказывается, таким образом, зеркально симметричной роли Галилея — которого справедливее всего считать основателем европейской науки Нового Времени.
У Галилея (Galileo Galilei, 1564—1642) тоже не было своей научной программы, и даже не было такой области физики, в которой его взгляды были бы последовательны, — хотя бы по меркам второй половины XVII века. Однако, у него была методологическая идея — одна-единственная, но ее оказалось достаточно для создания новой науки.
Галилей понял, что последовательно объективистский научный подход, который предполагает точные измерения и расчеты, следует применять не только к области небесной механики, но и к области повседневной жизни. В античной и средневековой науке объективистский подход к повседневности никогда не мог получить окончательного господства, так как она считалась областью приблизительного и того, что в Новое время назвали бы «гуманитарным» знанием — знанием, эксплицитно зависящим от природы человека. Галилей перенес акцент с человека на опыт и измерение, и с этого началась физика и вообще наука Нового времени.
Нильс Бор сделал ровно обратное: в науке, которая целиком строилась на опыте и измерении, перенес акцент на человека — на «наблюдателя», которого невозможно исключить из физической теории в силу свойства самой реальности.
Получился Галилей наоборот.
Невозможно удержаться, чтобы не сказать о человеке, мудрость которого успела проявиться в одинаково взвешенном отношении к обеим наукам Нового времени в самый момент их появления — и к физике, и к критической агиографии. Это кардинал Беллармин, о котором мы упоминали в связи с его отношением к идее Розвейде (раздел 1.1). Его точность в дозировке скепсиса и энтузиазма точно так же проявилась и в отношении к Галилею, когда он был назначен от инквизиции экспертом по его делу во время первого процесса (1616 г.). Беллармин добился для Галилея разрешения продолжать работы по физике ценой отказа не от самой новой методологии, а только от двух тезисов Коперника. Требовалось даже и не отказываться от этих тезисов, а лишь перестать упоминать о них публично. Беллармин решил, что эти тезисы не особенно много значат в общей системе воззрений Галилея, но сам Галилей решил иначе и позже, в изменившейся обстановке, пренебрег наставлениями скончавшегося к тому времени Беллармина, что стоило ему второго и гораздо более неприятного процесса в 1633 году, когда он уже не имел на своей стороне ни одного понимающего и влиятельного церковного деятеля. Галилей держался за тезисы Коперника потому, что, как ему казалось, они соответствуют опыту и измерению.
Но история показала, что прав был Беллармин, а не Галилей: первый тезис Коперника был вовсе ошибочным, а второй — ошибочным в том смысле, в котором его понимали сам Коперник и Галилей, а правильным лишь в том смысле, в котором он тривиален и равнозначен противоположному тезису. Первый тезис состоял в том, что солнце покоится, а второй — в том, что земля вращается вокруг солнца (с точки зрения более поздней физики, можно с одинаковым правом говорить и о том, что земля вращается вокруг солнца, и что солнце вращается вокруг земли, — различие только в выборе системы отсчета, что можно сделать произвольно).
Тезисы Коперника соответствовали вовсе не опыту и измерению, а только некоторой интерпретации экспериментальных данных, которую Галилей не смог отличить от данных как таковых, и которая была сделана в угоду тогдашней философской тенденции к объективизму, столь увлекшей и Галилея: отодвинуть человека куда-нибудь подальше от центра мироздания. Идея земли, вращающейся вокруг неподвижного солнца, отвечала этому очень хорошо.
В отличие от Галилея, Беллармин почувствовал расстояние между экспериментом и интерпретацией эксперимента, а философскую идею объективизма он разделял лишь в гораздо более слабой форме. Поэтому он пытался отфильтровать перспективную научную методологию от полученных с ее помощью сомнительных научных теорий, служащих для протаскивания под прикрытием науки еще более сомнительной философии.
Можно сказать, что проект Беллармина так и оставался не реализованным до тех пор, пока не явился Нильс Бор и не реализовал гораздо более сильный научно-философский проект, который мог бы вызвать у Беллармина беспокойство совершенно противоположного характера. (Беллармин был все-таки рационалистом в традиционном смысле античной и схоластической философии, и недаром именно он стал едва ли не самым авторитетным богословом неосхоластики — того католического богословия, с которым католичеству удалось выстоять в контрреформации).
Со своих студенческих лет я не перестаю жалеть, что во времена Бора и Гейзенберга было невозможно всерьез познакомиться с историей философии в Византии, где важнейшей философской задачей всегда оставалось изложение в терминах античного рационализма совершенно «неклассической» библейско-иудейской картины мира. Это неизменно приводило к логике, основанной на том, что мы теперь называем принципом дополнительности. В русле именно этих интеллектуальных перемен происходил тот процесс редуцирования апокалиптики и бурного развития агиографии, о котором мы говорили выше (разделы 4.4.8, 4.4.9).
Сейчас мы немного углубимся в историю интеллектуальных драм времен поздней античности: именно там мы должны будем встретить богиню Метис, которую пожрал Зевс античного рационализма.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments