Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Categories:

агиография....


В еврейском богословии эпохи Второго Храма, в отличие от «эллинизированного» христианского, не использовались взаимоисключающие, но задаваемые одновременно определения базовых категорий. Категории задавались вполне однозначно, но вместе они образовывали систему, логическое путешествие внутри которой было невозможно без преодоления разрывов. Этому преодолению и служили все случаи откровения, или, на языке логики, формализованной процедуры перехода из одной логической подсистемы в другую. Логическая непрерывность системы в целом получалась «кластерной» — аналогично дискретно организованному пространству, которое мы описывали выше (раздел 4.3).
Тем не менее, система сохраняла единство — через единство «наблюдателя» (Медиатора), способного преодолевать логические разрывы и сообщать описание логической системы в целом всем тем, кто сам не мог обозревать ее лично.
Таким образом, фундаментальное свойство логического описания — быть ориентированным субъектно — сохранялось общим и в иудейской традиции, и в эллинизированной православной, и, добавим, в Копенгагенской интерпретации квантовой теории.
В этом смысле мы и упоминали выше (раздел 4.4.7.3), что космологическая система иудейской апокалиптики имеет «квантовый» характер. Включение познающего субъекта в описание реальности — это не то же самое, что наличие у этого описания квантового характера, но одно следует из другого.
Квантовый характер описания предполагает отказ от понятий, производных от понятия актуальной бесконечности — в частности, от понятия бесконечно малых (которое вводили в свою реконструкцию «космологии» христианского культа Флоренский и Раушенбах). Само понятие «квант» (quantum) как раз и означает какое-то количество — конечное, а не бесконечно малое.
Актуальная бесконечность вообще неизбежно приводит человека к потере связи с реальностью (утрате понимания физического смысла, если говорить о естествознании), и Прист совершенно прав, открывая свою монографию словами «Finitude is a basic fact of human existence» (PRIEST, Beyond the limits of thought, p. 3). Копенгагенская интерпретация квантовой теории делает еще более сильное заявление, утверждая несовместимость актуальной бесконечности с реальностью вообще, а не только с человеческим восприятием.
Что касается иудейского и христианского богословия, то оно зарезервировало понятие актуальной бесконечности для одного только Бога. Это не означает, что человеку не дано приобщиться к актуальной бесконечности, — напротив, именно это он и должен сделать. Однако, в качестве человека он этого сделать никак не может, и потому цель христианской жизни была определена у отцов Церкви словом «обожение» (или «Богом-бытие», как формулировал Максим Исповедник). Обожение — это такое состояние, в котором человек, не переставая быть совершенным человеком, становится совершенным Богом, в точности симметрично тому, как Христос, оставаясь совершенным Богом, стал совершенным человеком.
Таким образом, фундаментальный факт недоступности для человеческого познания актуальной бесконечности и вообще отсутствия таковой бесконечности в чем бы то ни было тварном никогда под сомнение не ставился… — Пока не явился Николай Кузанский (1401—1464) и не приступил к созданию тех абстракций, на которых была затем построена наука Нового времени, и по которым ударила Копенгагенская интерпретация квантовой теории.
До сих пор мы говорили о том, что не подверглось разрушению в процессе «эллинизации» христианского богословия в эпоху поздней античности. Теперь поговорим о другом.
В отношении богопознания сохранить традицию удалось потому, что важность этого сознавалась, и на это не жалели огромнейших интеллектуальных и материальных затрат. Язык христианского богословия остался ориентированным субъектно (в православной традиции — чего нельзя сказать ни о католической, ни о монофизитских и несторианских: во всех этих богословских традициях логика Василия Великого, «спасенная» Максимом Исповедником, была все-таки разрушена).
В отношении естествознания вообще и космологии в частности дело обстояло иначе. Никто особенно не стеснял свободу научного исследования (см. выше, раздел 4.5), а в обстановке Византии с ее античными традициями это означало продолжение развития концепций античной науки. Повторим, что мы тут не сможем входить в детали истории космологических представлений в Византии — потому что, к сожалению, мы их не знаем.
Итак, продолжали развиваться античные традиции естествознания с их ориентацией на «объективную реальность», а субъектно-ориентированная космология иудейского прошлого распадалась на фрагменты, которые вступали с античной космологией какие-то эклектичные сочетания. Впрочем, философские основания субъектной ориентированности прежней космологии и естествознания в целом никогда не пересматривались: христианство по-прежнему не допускало существования материального мира, созданного хотя бы в какой-то из своих частей не ради человека и поэтому вообще не зависимого от человека. Поэтому если и не в самих космологических теориях, то в сопутствующих объяснениях (уже богословского, а не научного характера) подчиненность всех событий материального мира интересам развития человека утверждалась через учение о промысле Божием.
Учение о промысле Божием существовало и прежде христианства, однако, в иудейском богословии эпохи Второго Храма непосредственно богословская нагрузка ложилась и на космологию — что хорошо видно из упоминавшейся выше (раздел 4.4.2.1) «войны календарей».
В IV веке христианство решилось на то, чтобы космологией окончательно пожертвовать, отказавшись сразу и от календарей, и от космологии иудейского типа.
Формально это выразилось в постановлении Первого Вселенского собора (325 г.) о дате празднования Пасхи. Содержание этого документа только с большим трудом и неполно реконструируется через вторичные источники, так как уже к концу IV века он оказался утраченным.
Речь там шла о запрете праздновать Пасху одновременно с «иудеями» (и устанавливалась норма праздновать ее не ранее весеннего равноденствия). Но уже более полувека как прошло то счастливое время, когда мы могли надеяться, будто понимаем, кто такие эти «иудеи», и особенно когда они праздновали Пасху. Сегодня, однако, едва ли можно всерьез воспринимать мысль о том, что имеются в виду иудеи, следовавшие талмудической традиции. Нет абсолютно никаких данных о том, чтобы влияние таких иудеев на собственно-церковные обычаи христиан могло бы в какой-либо момент христианской истории составлять для Церкви проблему мирового масштаба. Зато есть много данных, относящихся к эпохе около 325 года, о борьбе различных традиций внутри самого христианства, некоторые из которых были весьма склонны к «архаизаторству» в иудейском стиле. Вспомним, что это было время столкновений (разных по степени глубины) в христианстве традиций эллинистических с традициями иудео-христианскими.
Само арианство, для осуждения которого как раз и собирался Первый Вселенский собор, во многом, если не полностью, позиционировало себя как учение того типа, который церковные историки Нового времени стали звать «иудео-христианством», а менее политкорректные современники предпочитали называть просто «иудейством» [по этой проблематике см.: Rudolf LORENZ, Arius judaizans ? Untersuchungen zur dogmengeschichtlichen Einordnung des Arius (Göttingen, 1980) (Forschungen zur Kirchen- und Dogmengeschichte, 31)]. Арий охотно опирался на Пастырь Ермы и, надо думать, другие авторитетные произведения произведения традиции иудейской апокалиптики, что делало его внешне более верным Преданию, чем его оппоненты. Прямым итогом победы православия над арианством стал пересмотр корпуса авторитетных книг. (Точнее будет сказать — переписывание этого корпуса: сейчас мы читаем Василия и Афанасия вместо Климента Римского и Ермы; в судьбе Апокалипсиса Иоанна следует удивляться не спорам вокруг него в течение IV века и не отсутствию за ним полноты признания в качестве канонической книги Нового Завета, а тому, что он не разделил участь 4 Ездры и 2 Варуха, то есть не был вовсе утрачен на греческом языке).
Противостояние в христианстве эллинистических и иудео-христианских традиций, особенно обострившееся в ходе арианских споров, — вот что, на наш взгляд, оказалось фатальным для иудейских космологических систем. Они уже во II веке перестали быть для христианства жизненно-необходимыми — для этого христианство достаточно эллинизировалось уже и к тому времени, — но они сохранялись по инерции, заданной традицией. Война с арианством нанесла им те последние удары, которых они уже не смогли пережить.
После этого от космологий иудейской апокалиптики и сопутствующих им календарях К364 оставались только реликты: в Иерусалиме — включительно до V века, в Армении — до VI, в Ирландии — до VII, у кельтских монахов в Исландии — до X—XI, у некоторых сект в Эфиопии — до XIV—XV…
Не столько сама эта космология, сколько «квантовый» подход к естествознанию был той самой богиней премудрости Метис, которую пожрал Зевс античного рационализма и европейской науки Нового времени. Однако ее дочь явилась миру из расколотого черепа европейской науки и философии в виде Афины Паллады — Копенгагенской интерпретации квантовой теории.
Итак, теперь мы можем вполне конкретно сформулировать те требования к физической космологии, которым должна будет соответствовать наша реконструкция. Это требования собственно физические и геометрические.
Физические требования мы сформулировали в настоящем разделе: это включение познающего субъекта непосредственно в космологическую модель (можно сказать иначе: включение способа измерения в сам результат измерения) и квантовый характер (невозможность никаких параметров, предполагающих существование актуальной бесконечности: ведь наша модель касается только космологии, а не непосредственно Бога).
Геометрические требования были сформулированы в разделе 4.4.7.3: это соответствие МДБ.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments