Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Category:

"агиография"

вот, наконец-то я -- чуть больше месяца только прошло -- дописался до Юлии Фридман.

по причине, ясной из дальейшего, этот кусок написан с максимальной из возможных для меня нечитабельностей. но смысл в нем есть, и даже достаточно экстенсиональный. если кто-то захочет его понять, то надо помнить содержание предыдущих разделов (только тех, на которые даются ссылки). впрочем, интуитивно можно представить себе, о чем речь, если просто иметь некоторую начитанность в крипках-кассирерах.

5.9.4.3. Функция символизации десигнатора


Функции гомогенизации в некоторых случаях приводят к довольно существенным модификациям онтологии объектов, обозначаемых одними и теми же жесткими десигнаторами. Это особенно заметно при создании собирательных образов под воздействем функции уплотнения (раздел 5.9.4.2.1.3) и при создании дублетов под действием функции насыщения (раздел 5.9.4.2.2.2).
Но возможно еще более радикальное изменение объекта десигнации, когда объект приобретает какую-то символическую функцию, и в дальнейшем остается только она.

5.9.4.3.1. Понятия символа и функции символизации десигнатора


Чтобы говорить о "символической" функции, нужно дать какое-нибудь определение понятию символа - в его отличии от просто знака и аллегории. На беду, оно не разрабатывалось ни в одном из направлений аналитической философии. Я тоже не буду на себя брать задачу разработки "аналитической философии символа", а ограничусь тем, что постараюсь дать некоторое рабочее определение символа, которое нужно будет подвергнуть ревизии после создания сколько-нибудь полноценной аналитической философии символических текстов.
Итак, я предлагаю называть символом особый вид жесткого десигнатора.
Согласно цитированному (в разделе 5.6.3) определению Крипке, жестким десигнатором является такой десигнатор, который "обозначает один и тот же объект в каждом из возможных миров". Тут под "одним и тем же объектом" подразумевается один и тот же денотат.
Согласно этому определению, "одним и тем же объектом" жесткого десигнатора "Наполеон" являются не только исторический Наполеон, но и все разнообразные Наполеоны литературных произведений, включая даже того, которому удалось сбежать со Святой Елены в Новый Орлеан. Это и означает единство денотата: денотат модифицируется, но остается узнаваемым. А вот если бы вместо Наполеона I в Новом Орлеане нам бы предложили Наполеона III в Париже, то мы бы не должны были признавать его право на жесткий десигнатор "Наполеон". (Этот пример показывает, что омонимия имен собственных не означает тождества десигнаторов).
Теперь вернемся к определению Крипке и будем понимать в нем слово "объект" как "логический объект", под которым можно подразумевать не только экстенсиональное, но и интенсиональное содержание.
Тогда возможен особый тип жесткого десигнатора, который обозначает один и тот же логический объект в каждом из возможных миров, причем, этот логический объект может быть интенсионалом, а не экстенсионалом. В этом случае мы и будем говорить о символе.
Итак:
Мы будем называть символом особый тип жесткого десигнатора, который обладает одним и тем же интенсионалом во всех возможных мирах, а экстенсионал которого может варьироваться.

Пример варьирования экстенсионала при константном интенсионале в разнообразных возможных мирах мы пока что приведем из современной светской литературы. Как часто бывает (мы уже отмечали это в связи с интертекстуальностью, раздел 5.7), некоторые "ультрасовременные" произведения по своим структурным принципам приближаются к той традиционной литературе, от которой решили было отказаться в Европе Нового времени.
С любезного разрешения автора, мы позволим себе процитировать (слегка сократив) еще неопубликованное (нигде, кроме ее личного сетевого журнала: http://www.livejournal.com/users/aculeata/613384.html ) стихотворение Юлии Фридман, написанное в 2005 году.
Стихотворение посвящено жесткому десигнатору (имени собственному), денотат которого меняется от строфы к строфе, но соответствующий десигнатору логический объект остается постоянным за счет того, что он является интенсионалом, который для всех меняющихся денотатов остается общим.

Стихи "Ленин"

Птица Ленин кричит в болоте,
Проклинает врага страны,
И пикирует стриж в полете,
Чтоб испачкать ему штаны,

И стучатся зубами в стекла
То ли мертвые черепа,
То ли рыла кровавой свеклы,
То ль развесистой клюквы пасть.

Ленин рыщет внизу в овраге,
В серый мех вплелась седина,
Прибавляя опыт к отваге.
Рвет добычу его жена…

<…>

Телевизора сдернув провод,
Расправляет плеча народ,
И весной нырнувшая в омут
Рыба Ленин ломает лед.

Денотатами символа «Ленин» последовательно оказываются птица, зверь и рыба, символизирующие, в свою очередь, все три природных среды — воздушную, наземную и водную (сердечно благодарю за это наблюдение Р.Я Камю). Экстенсионал меняется трижды (это не говоря уж о том, что исходный, «пранарративный», квази-агиографический образ Ленина принадлежал, хотя бы номинально, к миру людей), — но «Ленин» остается «Лениным». Его самоидентичность обеспечивается неизменностью интенсионала.
Чтобы лучше понять, чем наш символический жесткий десигнатор отличается от «обыкновенного» жесткого десигнатора Крипке, попытаемся проанализировать стихотворение Юлии Фридман по принципам Крипке (ср. особо: KRIPKE, Naming and Necessity, 47, 59—60).
Идея Крипке состоит в том, чтобы вместо объяснения, кто такой Ленин, жестко связать десигнатор «Ленин» с определенным денотатом. Понятие жесткого десигнатора позволило Крипке однозначно определить референцию имени собственного — не посредством объяснения понятий, а посредством фиксации определенного денотата. Поэтому Крипке назвал свою теорию теорией референции, а не теорией смысла (meaning).
Поэтому, с точки зрения Крипке, объяснения вроде того, что «Ленин — это вождь мировой революции», не будут точными: ведь Ленин мог и не стать «вождем мировой революции» (например, он мог не получить знаменитого «пломбированного вагона» и не вернуться в Петроград), он даже мог и не успеть взять себе псевдонима Ленин (если бы, например, умер в младенчестве). Однако во всех этих случаях речь идет об одном и том же человеке, хотя и о различных возможных для него биографиях (правда, в том случае, если бы мы продолжали называть Ленина Лениным, а он бы умер в младенчестве, происхождение его имени Ленин стало бы, мягко говоря, неочевидным; но межмировая идентичность любого Ленина самому себе выручила бы нас и на этот раз).
Наконец, ничего страшного — для теории Крипке — не случилось бы даже и в том случае, если бы Ленин не был человеком (сам Крипке рассматривает случай, если бы президент Никсон был автоматом). Тогда бы возникли некоторые проблемы для нашего понимания, но не нарушилась бы жесткая десигнация именем «Ленин» вполне определенного объекта. Главное, по Крипке, не в том, чтобы Ленин обязательно был человеком, а не чем-то другим, а также не в том, чтобы мы обязательно знали, человек он или нет, а лишь в том, чтобы он обязательно был «одним и тем же» («given that he is one»).
Вот это последнее условие и нарушается в нашем примере из Юлии Фридман. «Ленин» Крипке не мог бы быть сразу птицей, зверем и рыбой (а к тому же, возможно, еще и человеком) — тут бы пришлось выбирать. В стихотворении денотат дескриптора «Ленин» перестал быть фиксированным.
Но ведь и не скажешь, что ничего фиксированного не осталось. Осталось. И именно для того, что это «оставшееся» объяснить, понадобились птица, зверь и рыба, а заодно и память об историческом и мифологизированном Ленине — в бэкграунде.
Это невербализуемое прямо содержание является интенсиональным, и его-то мы и назвали символическим.
Говорить о символичности десигнатора имеет смысл тогда, когда его денотаты не имеют самостоятельного значения, независимо от того, насколько они соотносятся с исторической реальностью (точнее сказать, независимо от того, насколько они открыты для функций доступа из возможного мира аудитории символического нарратива).
С точки зрения психологии когнитивных процессов функцию символизации десигнатора, подобно функциям гомогенизации, нужно рассматривать как еще один частный случай conceptual blending (см. выше, раздел 5.9.4.2). Специфика его в том, что результирующая смесь задается таким генеративным пространством, которое само формируется на основе взаимных соответствий между «входящими» ментальными пространствами в области их интенсионального содержания.
Не просто средневековые, а весьма близкие именно к агиографии принципы построения этого текста очевидны, особенно если учесть "агиографичность" того образа Ленина, от которого отталкивается автор.
Текст также имеет свой "агиографический" субстрат, в котором особенно выделяется другая поэма о революции (и тоже ни разу не упоминающая о революции прямо) - "Форель разбивает лед" (1928) М. А. Кузмина.
Интенсиональное содержание принципиально не вербализируется до конца (мы помним, что мечта Карнапа об экстенсиональном языке неосуществима даже в естественных науках - см. выше, раздел 5.9.1), а поэтому символу всегда присуще нечто такое, что не может быть пересказано.
Если считать, что понимание - это объяснение, то символ вообще не может быть "понят". Ведь объяснение - это всегда пересказ одного через другое. Но символ можно пересказать только через другие символы, да и само соответствие между разными символами останется символическим.
Однако, разумеется, символ может быть понят - несмотря на то, что он не может быть "объяснен". Если бы дело обстояло иначе, то символы не исполняли бы никакой роли в коммуникации. Но мы видим, что они не только используются в коммуникации, но они там являются, пожалуй, самыми главными, так как именно через них передаются наиболее сложные и наиболее обширные смыслы.
По своему внутреннему устройству, символ - это такой знак, внутри которого задана интенсиональная функция, обеспечивающая конструирующую референцию.
В данном определении мы исходили из того обобщенного понятия знака, которое ввел Фреге (см. выше, раздел 5.9.1), и из того понятия конструирующей референции, которое было введено в разделе 5.9.3.6.
Интенсиональная функция, свойственная символу, весьма похожа на функцию насыщения, однако, она имеет свои особенности, и потому мы будем ее называть функцией символизации десигнатора.
Отличие ее от функции насыщения в том, что она не предназначена специально для достраивания нарративного возможного мира, то есть для ликвидации разрывов в ткани нашего знания. Она структурирует не периферийную, а глубинную область содержания нарратива.
Функция символизации десигнатора связана с архаичным и глубинным слоем нашего мышления. Это та самая функция, на которой строятся сложнейшие классификационные схемы первобытного мышления - правда, применительно к первобытному мышлению не было бы смысла называть ее функцией "символизации", так как там все десигнаторы символичны. Понятие символа в нашем смысле оказывается поэтому близким понятию символического у Кассирера.
Выше (в разделах 5.6.8 и 5.9.4.1.2) мы слегка касались мифологического мышления, и теперь мы вновь напомним уже процитированные (в разделе 5.9.4.1.2) слова Кассирера о первобытном мышлении, которое создает единую систему классификации для членов племени, растений, животных, звезд и так далее. Во всем этом оно видит "единство сохраняющегося неизменным сквозного содержания, единство структуры мирового целого".
Это единство структуры, как его видит первобытное мышление, является содержанием интенсиональным по отношению к возможным мирам соответствующих мифологических нарративов. Благодаря наличию такого содержания, название любого объекта в любом нарративе, порожденном мифологическим мышлением, будет символом. Первобытные классификации выстраивают ряды таких символов на основании остающегося интенсиональным (и вообще не экстенсионализируемого) принципа изоморфизма всего и вся.
Если позитивизм, как это выразил Карнап, стремился к максимальной экстенсиональности языка, то первобытное мышление стремится удержать экстенсиональность своего языка как можно ближе к нулю.
С отказом от первобытного мышления область символического (в нашем смысле слова) языка сузилась, но сам этот язык никуда не исчез. После Кассирера в этом никто не сомневается. Символический язык освободили от разной черной, технической работы, к которой он и не был особенно хорошо приспособлен, но оставили в его ведении только самое важное из того, о чем человек может говорить и думать.
Не чем иным, как символическим языком, является язык богословия, теория которого сформулирована в патристике у Дионисия Ареопагита. Это одновременное применение двух методов — утверждения (катафатического) и отрицания (апофатического). Катафатика изъясняет неизъяснимое посредством символов, а апофатика релятивизирует такое объяснение отрицанием каждого из утверждений катафатики. Однако, в целом выходит, что вокруг так и остающегося невыразимым понятия очерчен некоторый символический круг — круг символов, которыми невыразимое одновременно и является, и все-таки не является. Богословский язык обходит по периметру то, чего он не в состоянии выразить прямо.
Читателю О божественных именах Дионисия Ареопагита сразу станет понятно, как это мы тут говорим о жестких десигнаторах при переменном денотате. Тем, кому трудно прочитать этот трактат, мы рекомендуем прочитать только его оглавление и принять во внимание, что это всё об одном и том же («given that he is one») Боге.
О значении символического языка для агиографии мы пока что упоминали вкратце (разделы 2.4 и 2.5). Теперь нам предстоит обратиться к рассмотрению "механизма" действия функции символизации.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments