Bishop Gregory (hgr) wrote,
Bishop Gregory
hgr

Categories:
  • Music:

"агиография"

не надо надо мной смеяться. я вовсе не переписываю всё сначала. просто надо было переписать предисловие с учетом того, что получилось.
надо будет еще по мелочам кой-чево переделать... но это именно мелочи ))

К читателям

Каждый, кто прикасался к истории или филологии - уж не говоря об истории христианства - успел почувствовать на собственной шкуре, что эти дисциплины постоянно имеют дело с агиографическими источниками, то есть с повествованиями о святых и о святынях.
Никто не отрицает, что агиографическим источникам присущи разные особенности, отличающие их от исторических хроник, биографий - с одной стороны, и от художественной литературы и фольклора - с другой. Но от этих констатаций еще далеко до понимания своеобразной природы агиографических жанров.
Те, кто уже хотя бы год как знакомы со словом "агиография" и при этом всё еще желают заниматься ей как наукой, вероятно, уже успели понять, что наука агиографии - это когда вместо слов человеческого языка говорят формулами из латинских букв BHG, BHL, BHO, CPG, PLP… и цифр, вплоть до пятизначных. Это хорошо и необходимо, но все-таки для критической агиографии как науки этого мало.
Да, сейчас легко узнать, что такое BHG и AASS. Вероятно, читатель все это знает, а если не знает, то узнает вскоре и сам, без всякого моего участия. Разве что, пожалуй, порекомендую книгу, начиная с которой не обязательно, но всего удобнее изучить "матчасть" современной агиографии: Rene AIGRAIN, L'hagiographie. Ses sources - Ses methodes - Son histoire. Reproduction inchangee de l'edition originale de 1953. Avec un complement bibliographique par Robert GODDING (Bruxelles, 2000) (Subsidia hagiographica, 80).
Но мы постараемся сосредоточиться не на том, какие бывают справочники по агиографии и издания агиографических памятников, а как устроены агиографические произведения, и какова история их появления в христианской традиции.
Нашей главной темой будут литературные произведения, порожденные христианским культом святых и святынь.
Эти литературные произведения, при всем различии между ними, имеют нечто общее в своем устройстве, и изучением этого устройства как раз и занимается наука критической агиографии. Однако, в этой науке уже около 70 лет почти не делалось обобщений достигнутого, хотя достигнуто было немало. Сейчас, несмотря на повсеместный интерес к житиям, она претерпевает кризис, так как современный интерес к предметам ее изучения редко включает интерес к критической агиографии как таковой, да и старейшие работники на ниве критической агиографии в последние годы ушли в мир иной, не оставив сформированной научной школы.
Но в России в науку пришло новое поколение, которое подает надежды на то, что будет способно подхватить эстафету. К нему и обращены эти беседы. Однако, не только к нему.
Хотелось бы, чтобы тема критической агиографии заинтересовала всерьез и историков литературы. А. Н. Веселовский понимал важность литературоведческой разработки агиографических памятников и отдал этому делу много сил, однако впоследствии литературоведы, несмотря на развитие критической агиографии, которая могла бы сильно облегчить им дело, совершенно забросили это найденное Веселовским направление исследований.
Начиная с 1970-х и особенно с 1980-х годов, по миновании засилья структурализма, в литературоведении были разработаны такие подходы к изучению литературных памятников, которые могут оказаться особенно плодотворными при изучении именно агиографии, хотя пока что применяются только к изучению художественной литературы.
Кроме того, теперь совершенно ясно, что агиография не просто соприкасается (как это было замечено еще в начале XX века), но и теснейшим образом связана генетически с огромной традицией иудео-христианской апокалиптики, изучение которой вышло на совершенно новый уровень в последние десятилетия. Поэтому нам придется много говорить не только об агиографии, но и об апокалиптике.
Но учет апокалиптической традиции накладывает на нас и еще одно обязательство: необходимость рассмотреть картину мира, стоящую за нашими текстами, в аспекте истории естествознания. Это следует уже из того, что сами апокалиптические тексты были в той или иной мере естественнонаучными, но, как ни странно это покажется на первый взгляд, это будет нужно и для обоснования того литературоведческого подхода, который мы собираемся применить.
Современного человека с гуманитарными интересами могут оттолкнуть реконструкции древних представлений из области физики и космологии, но, поддавшись этому чувству, он закроет для себя всякую надежду на проникновение в тот мир, в котором жили наши древние авторы. Если мы изучаем культуру, в которой не было барьера между науками "точными" и "гуманитарными", значит, и нам этот барьер будет фатальной помехой. В конце концов, приходится определиться, что для нас важнее - оставаться в рамках гуманитарных дисциплин или все-таки понять то, что мы исследуем.
С другой стороны, для современного человека с интересами естественно-научными или математическими должно быть интересно познакомиться с космологиями совсем не греческого типа, которые обещают преподносить всё больше и больше сюрпризов для историков точных наук. Да и, кто знает, - не вдохновят ли они кого-нибудь найти физический смысл в тех новейших физических теориях, создатели которых сегодня все громче и громче стонут из-за его отсутствия…
Критическая агиография всегда была междисциплинарной, и ее прогресс зависел от успехов разных наук, вплоть до математики. История критической агиографии - это история интеллектуальных всплесков, которые возникали там, где разные идейные веяния приходили в резонанс. Поэтому для нас всегда будет важно хотя бы кратко, но систематически очерчивать историю тех идей (а еще и биографии тех людей), с которыми так или иначе соприкасается критическая агиография. Почти все эти идеи, несмотря на свой иногда более чем почтенный, тысячелетний возраст, до сих пор способны оказываться актуальными и плодоносить.
Те сведения из истории (и современности) естественных наук, которые приводятся в этой книге, являются, на мой взгляд, тем минимумом, который полезно знать каждому гуманитарию, изучающему мировоззрение носителей иудео-христианской культурной традиции. Что же касается любителей естественных наук, то приводимый в книге объем сведений из истории культа хотя и превышает необходимый для них минимум (и это даже независимо от того, как этот минимум определять), однако, может быть и для них небезынтересен.
Впрочем, всё, упомянутое выше - не самое главное. Слово "мировоззрение" сейчас уже прозвучало, но далеко не с той степенью акцентуации, с какой требуется.
Обычно, изучая древние и средневековые источники, в том числе, связанные с религиозными культами, мы очень много думаем об истории и филологии или, наоборот, о догматическом и прочем концептуальном содержании, но как раз мировоззрение - в светском смысле этого слова - проваливается у нас между этих двух стульев. Мы время от времени вспоминаем, что имеем дело с мировоззрением людей, весьма чуждых европейскому рационализму Нового времени (и его оборотной стороне - европейскому мистицизму), но нам трудно задумываться о том, в чем же именно это мировоззрение состояло. Об этом одинаково не хотят думать ни историки и филологи, ни историки богословия. Вообще говоря, об этом обязаны думать историки философии, но для них мир агиографических текстов обычно закрыт, так как нигде не преподают курса критической агиографии и, в целом, "философии культа" (если воспользоваться выражением Флоренского), адаптированного для философов. Профессионального философа с образованием в области физики или математики найти легко, но с образованием в области агиографии и литургики - почти невозможно.
Мы попытаемся помочь отчасти заполнить этот пробел.
Мы постараемся поговорить о мировоззрении, стоящем за христианской агиографией, - именно в светском, философском, а не богословском, смысле слова.
На заре критической агиографии это мировоззрение вызывало раздражение у воспитанных в традициях европейского рационализма ученых. Они никак не могли признать нормальными те пропорции смешения воображаемого и действительного, которые они находили в изучаемых ими источниках. По мере ослабевания веры в европейский рационализм Нового времени ослабевало и раздражение.
Теперь, пожалуй, пора сделать следующий шаг. Признать, что наши трудности с христианской агиографией происходят вовсе не оттого, что мы плохо понимаем агиографов, а оттого, что мы плохо - подчас хуже, чем средневековые агиографы - понимаем тот мир, в котором живем и мы сами, и агиографы. Не в том главная проблема, что в агиографических текстах слишком много того, что рационалистическая философия Нового времени призывает считать воображаемым, а в том, что в реальности слишком мало - если судить по меркам той же самой философии - реального. И этим обессмысливается "реализм" философии Нового времени - ее базовый миф об "объективной реальности". (Изнутри философии Нового времени этот миф если и отрицался, то лишь с зеркальной и не менее мифологичной позиции "субъективного идеализма" Беркли).
В понимании реальности европейская философия Нового времени (и не она одна: тут она продолжала античные традиции) радикально ошиблась. Реальность оказалась менее реальной, а воображаемое менее воображаемым.
В наше время к этому выводу пришли упоминающиеся в этой книге философы и ученые, и из их имен два, которые можно считать символическими, поставлены в название этой книги - Нильса Бора и Вилларда Ормана Куайна. Это для нас не менее символические имена, чем название Общества болландистов (создателей критической агиографии) и имя древнего пророка Еноха, соединившего в своих откровениях апокалиптику и самое точное естествознание.
Итак, можно сказать, что это книга о мировоззрении. Пожалуй, это и будет наиболее точным для нее определением.
Для тех, кто изложенному в книге мировоззрению не сочувствует, все равно будет полезно с ним ознакомиться, так как это, смеем надеяться, поможет более адекватному восприятию многочисленных средневековых и древних текстов.
Обо всем перечисленном мы постараемся говорить как можно короче, а если книга получилась большой - так это только лишь потому, что велики сами объемы перечисленного.
Желанием краткости будет диктоваться и минимизация библиографического аппарата, о чем скажем словами Делеэ: " Mais qu'il soit permis de faire remarquer a ceux qui s'etonneraient de certaines omissions, qu'il est deux categories de noms et de livres que l'on est amene a ne point citer : ceux qu'on ignore et ceux qu'on connait trop. " ("Но да будет нам позволено заметить тем, кто может быть удивлен некоторыми пропусками, что существует две категории имен и книг, которые приходится не упоминать никогда: неизвестные и известные чересчур". H. DELEHAYE, Les origines du culte des martyrs (Bruxelles, 1912), p. VII (Preface)).
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments